словно реки на карте. Яйца, густо поросшие седыми волосами, тяжело свисали, напоминая спелые плоды.
Алёна замерла. Её глаза, широко раскрытые, скользили по каждому сантиметру его плоти, будто пытаясь запомнить детали: как кожа натягивается на вздувшихся венах, как преякулят блестит на головке, как волосы на лобке спутываются в седые кудри.
Семён спокойно сел на своё место, расставив ноги широко, с тем самым уверенным, вызывающим жестом, от которого воздух в комнате стал плотнее. Это был немой вызов. Или приглашение. Или напоминание — о том, как закончился их последний вечер.
Алёна отвела взгляд, будто всё ещё ощущая его внутри. И всё же — игра пошла дальше, как будто ничего не произошло.
Шестой кон.
В этом кону перебрал Толя.
— Ну что, лысый, — Семён усмехнулся, но в его голосе зазвучала фальшивая легкость. — Давай, хвастайся.
Трусы упали. Воздух в беседке загустел.
Его член, был таким же толстым, как у Семёна, но длиннее. Головка, крупная и багровая, казалась чужеродной на фоне худых бёдер и обвисшего живота. Вены, как переплетённые корни, пульсировали вдоль ствола, а яйца, несоразмерно большие, тяжело раскачивались при каждом движении.
— Вот это сюрпри-и-из, — протянул Семён, сжимая подлокотники. Его собственный член, ещё секунду назад доминировавший, теперь казался короче, словно съёжившись от конкуренции.
Алёна застыла. Глаза метались между двумя мужчинами: Семёнов «дуб» — коренастый, покрытый сетью жил, и Толянов «столб» — длиннее, но такой же толщины, неестественный на фоне его хилого тела. Её пальцы вцепились в край сарафана, обнажая дрожь в коленях.
Толян грузно опустился на стул, его член, толстый и нелепо длинный, выглядел как оружие. Он развалился, будто демонстрируя товар, и потянулся за пивом. Жидкость пролилась на живот, смешавшись с потом, но он лишь хрипло засмеялся:
— Чё, глаза повылазили? Небось, не ожидали?
Николай молчал. Его взгляд метался между Толяновым «оружием» и Алёной, которая, казалось, замерла в полушаге от бегства. Её сарафан, прилипший к телу, казалось открывал всё, что скрывалось под тканью, но теперь это уже не имело значения.
— Раздавай, — Семён стукнул кулаком по столу, но его голос дрогнул.
Седьмой кон.
Карты легли на стол с тихим стуком, будто сама судьба затаила дыхание. Алёна взглянула на свои цифры — 24, перебор. Её пальцы, только что дрожавшие у края сарафана, замерли.
— Ну что, красотка, — Толян облизнул потрескавшиеся губы, — показывай, что прячешь.
Она медленно встала, и сарафан, скользнув по телу, упал к её ногам с шелестом последнего прикрытия. Грудь Алёны вывалилась наружу — округлая, соблазнительно полная, с бледно-розовыми ареолами. Соски затвердели от прохладного ветерка и взглядов, подрагивая при каждом движении. Спина плавно переходила в упругую попку с ямочками у основания, где белая полоска от купальника контрастировала с загаром.
Лобок аккуратно обрамлял розовые, слегка приоткрытые губы, влажные и припухшие. Складки кожи, тонкие и нежные, шевелились при каждом шаге, обнажая алую щель. Всё в ней дышало возбуждением — от дрожащих сосков до едва заметной дрожи в бёдрах.
Лобок — аккуратный треугольник с едва заметной светлой полоской.
Толян присвистнул, слюна брызнула на стол. Семён, забыв про свой член, замер, словно впервые увидел женщину. Даже Николай, сжавший кулаки до боли, не мог отвести взгляд — её нагота гипнотизировала.
— Ну? — Алёна развернулась, демонстрируя профиль. Грудь колыхнулась, соски задели прохладный воздух, и она непроизвольно задержала дыхание. — Довольны?
Толян шлёпнул ладонью по своему животу, оставляя красный след:
— Да ты... богиня!
Семён молча провёл рукой по волосатой груди, сравнивая её бледность с её загаром.
Николай же заметил другое: как её клитор, спрятанный в розовых складках, подрагивал, будто моля о прикосновении.
В тот самый день