но каждый её вдох заставлял ткань сползать, обнажая белую полоску кожи — след от купальника, который теперь казался насмешкой.
Семён выложил первым: 19. Алёна осторожно развернула карты: тоже 19. Её нога под столом непроизвольно дёрнулась, задевая Николаево колено. Николай показал 20
— Э-э-э, погодите! — Толян швырнул карты. — 23!
Он замер, внезапно осознав последствия. Его лысина покрылась испариной, а пальцы замерли на пряжке шорт.
— Чего, струсил? — Семён поднял бровь, проводя пальцем по краю стакана. — Или там сюрприз припрятал?
Толян резко встал, стул грохнулся на пол. Шорты упали, обнажив белые трусы, туго натянутые на монументальный силуэт. Даже Семён присвистнул: член Толяна, толстый и жилистый, выпирал из-под ткани, оставляя влажный след на хлопке. Огромная головка отчётливо проступала сквозь материал.
— Ну что, Сёмыч? — Толян ухмыльнулся, нарочито выпятив бёдра. — Не ожидал, да?
Алёна закашлялась, прикрыв рот ладонью, но взгляд её скользнул вниз — быстрый, как вспышка. Николай поймал это движение и сжал кулаки.
— Да у тебя там конь запряжённый! — засмеялся Семён, но в его смехе прозвучала фальшь. Он потянулся за закуской, будто пытаясь скрыть свое смущение.
Толян уселся, раздвинув ноги шире. Его «сокровище» колыхалось при каждом движении, будто дразня всех присутствующих.
— Третий кон, — Николай рубанул колодой по столу, разбрасывая карты. Его голос дрогнул, выдав то, что он пытался скрыть: страх, что правила этой игры давно пишет не он.
Толян поймал летящую карту и прижал её к потной груди. Его глаза блестели новым, грязным азартом.
Третий кон.
Карты легли на стол, словно судьба, которую уже не переиграть. Николай раздавал их машинально, но в голове звучал навязчивый шепот: «Она смотрела на него. Снова смотрела».
Семён щёлкнул языком, выкладывая карты: 16. Его пальцы, покрытые седыми волосами до самых ногтей, замерли на столе.
— Маловато, — процедил Толян, вываливая 18 с похабным смешком.
Алёна показала 19, её губы дрогнули в полуулыбке. Николай вскрыл 20, но победа не принесла радости — только горечь, как после плохой шутки.
— Рубаху долой, — Толян тыкнул вилкой в Семёна. — Давай, покажи свои джунгли!
Семён медленно расстегнул пуговицы, и рубаха соскользнула, обнажив торс, словно вырубленный топором. Густые седые кудри покрывали грудь, живот и плечи, спускаясь вниз, к поясу, как лианы в тропиках. На животе — небольшой валик, нажитый пивом, но мышцы под ним всё ещё проступали, напоминая о годах физического труда.
Четвёртый кон.
Толян вытянул карту, и его лицо исказилось. 22. Перебор.
— Бля-я, — проворчал он, швыряя карты. — Весь в поту...
— Рубаху, — напомнил Семён, наслаждаясь моментом. — Или ты только языком чесать мастер?
Толян встал, скидывая рубаху с пренебрежительным жестом. Его тело оказалось худощавым, с впалой грудью и выпирающими рёбрами, но пивной живот, круглый и бледный, болтался как отдельный аксессуар.
— Красавчик, — фыркнул Семён, но Алёна лишь скользнула взглядом по Толяну. Её лицо оставалось бесстрастным, лишь уголок губы дёрнулся в едва заметной улыбке
— Хули смотрите? — Толян шлёпнул себя по животу, но его голос дрогнул, словно он пытался убедить самого себя. — Мужик я что надо!
Пятый кон.
Карты упали на стол с тихим шорохом, будто сама судьба затаила дыхание. Семён выложил 24 — перебор. Его пальцы, покрытые седыми волосами, замерли на краю стола, будто не веря в реальность цифр.
— Ну что, дед, — Толян хрипло засмеялся, — показывай своё «богатство»!
Семён медленно встал, и даже Толян притих, почуяв животную силу в его движениях. Мужик стянул трусы одним резким жестом, и его член, толстый и жилистый, вывалился наружу, будто вырвавшись из плена. Головка, тёмно-багровая от возбуждения, подрагивала, а вдоль ствола пульсировали синие вены,
Мы предполагаем, а Бог располагает