Толян двигался всё быстрее — тяжело, с напором, но всё ещё глубоко, сохраняя ритм, от которого у Алёны сводило пальцы на ногах. Он не просто трахал её — проталкивался в самую суть, вгрызался телом, весом, запахом, дыханием.
Её ноги крепко обвивали его талию, пятки впивались в ягодицы. Он входил до конца, каждый раз ударяясь в дно, и от этого её тело судорожно сокращалось, как будто снова готовилось взорваться.
— Боже… — прошептала она. — Сейчас… я не выдержу…
— Сейчас… — прошипел он, вжимаясь в её шею. — Давай вместе…
Он двигался, срываясь — как зверь, уже не владея собой, и Алёна чувствовала, как внутри нарастает волна. Массивная, тёплая, яростная. С каждой секундой всё ближе — как землетрясение, которое невозможно остановить.
— Сейчас… сейчас… — он стонал сквозь зубы, его руки сжали её запястья, прижимая к постели.
И вот — она рванулась. Спина выгнулась, глаза закатились, горло выдало сдавленный крик. Оргазм взорвался внутри неё, мощный, сдавливающий, глубокий, как вздох без воздуха. Влагалище задрожало, втягивая его, сжимая, как будто выжимая из него ответ.
Толян захрипел, застыл на секунду — а потом кончил в ней, с рывками, тяжело, глубоко, зарывшись лицом в её плечо. Тёплая сперма плеснула в неё, ударяя в стенки, и она чувствовала каждую пульсацию его члена — как часть своего собственного оргазма.
Они кончили вместе — слипшиеся, дрожащие, застывшие в этом моменте.
Дыхание слилось в едином ритме. Тела — горячие, липкие, измотанные — больше не двигались. Только слабое подрагивание в мышцах, и его вес на ней, тяжелый, настоящий.
Алёна закрыла глаза. И впервые за весь вечер — не думала ни о муже, ни о Семёне. Только о нём. О том, кто только что вошёл в неё и забрал её целиком.
Семён сидел на краю кровати. Обнажённый, молчащий, с ладонями, сжатыми между колен. Его взгляд не отрывался от сцены перед ним, но выражение лица… оно уже не было уверенным, хищным, несло в себе что-то другое. Он видел, как она тянется к Толяну. Не просто позволяет — впускает. Обнимает. Целует. Принимает не как тело, не как игру. А по-настоящему. Искренне. С отдачей, с желанием.
Он опустил взгляд. Молчал. Наблюдал. И не мог отвернуться. В голове было шумно. Мысли путались, цеплялись одна за другую. Всё происходящее только что — и возбуждало, и выбивало из привычного равновесия.
Семён провёл рукой по лицу, вздохнул. Надо было просто выйти, остаться наедине хотя бы на пару минут, чтобы уложить это в голове. Он встал, потянулся, бросил:
— Ладно, отдохните.
И вышел из комнаты, не хлопнув дверью, не оглянувшись. Только легкая усталость в походке и странная тяжесть в груди говорили, что эта сцена задела его глубже, чем он ожидал.
Толян лежал рядом с Аленой, навалившись грудью на её бедро, всё ещё ловя дыхание. Его ладонь лежала на её животе, тёплая, тяжёлая, как будто хотел оставить в ней след не только изнутри.
Алёна лежала, уставившись в потолок. Её дыхание медленно выравнивалось, соски чуть дрожали от движения воздуха, между ног — тепло, влажно, но больше не пульсировало. Только лёгкая дрожь по коже, как после хорошей бани.
И вдруг — смех. Сначала тихий, как выдох. Потом громче. Короткий, искренний, неистовый, словно вырвался из самой глубины.
Толян вздрогнул, приподнялся:
— Ты чего?.. Всё нормально?
Алёна закрыла глаза, с улыбкой покачала головой:
— Просто… не верю, что всё это правда. Что я только что… с тобой… вот так.
Она снова рассмеялась, уже тише, тепло. В этом смехе не было стыда — только разрешение себе быть свободной.
Как собачек вязали