приблизился к ней, опустился коленями прямо на туалетный кафель и обнял Катю, поставив подбородок ей на плечо.
Несколько секунд Катя повсхлипывала, затем утихла, шмыгая носом. Наконец, она что-то почувствовала (порой то, что не можешь выразить словами, также удачно можно выразить действием) и тоже уткнулась подбородком мне в плечо, прижавшись головкой к моей голове.
От неё так приятно пахло и она была такой тёплой.
Я почувствовал, как Катя обвила меня руками и обняла в ответ.
— Всё будет хорошо, Кать. Сейчас пятница. Думаю, за выходные всё забудется. Зачем так драматизировать?
— Не забудется ничего! До третьего курса будут помнить!
— Да ладно тебе. Всё будет хорошо. Если хочешь, можем сесть вместе на самой галёрке. Не будешь ни с кем общаться, кроме меня.
—. .. Да я и так ни с кем кроме тебя не общаюсь.
Это было правдой. Всю неделю мы с Катей на каждой перемене прилипали друг к другу. А если и общались с кем-то из группы, то общение это было очень отстранённым и прохладным.
Мы посидели так ещё немного, слушая дыхание друг друга. За это время Катя малость успокоилась и остыла. Краска сошла с её лица, а слёзы обсохли. Я почему-то решил нежно стереть большим пальцем влажные дорожки от слёз на лице Кати, но как только приблизил руку к её лицу, она отдёрнулась от неё, как от калённого железа.
— Извини, Кать.
— Да ни-чё... — Она сняла очки и вытерла лицо рукавом.
В туалет кто-то зашёл.
Мы с Катей замолкли и прислушались.
Какая-то девушка зашла в соседнюю кабинку. Мы отчётливо услышали звук снимающихся брюк и шелест спускающихся трусов. Пауза. И девушка начала мочиться, звучно журча струёй в воду унитаза. Когда струя прервалась, я услышал облегчённый вздох. Девушка натянула трусы, щёлкнув резинкой и надела брюки, звякая ремнём. Затем ушла, не помыв руки и не смыв за собой.
— Это так возбуждает, — шепнул я, даже не подумав, как странно это может прозвучать в сложившейся ситуации.
Катя подняла на меня взгляд. Я смутился. Показалось, что она холодно проигнорирует, но Катя пошло ухмыльнулась и за очками блеснули уже полюбившиеся мне глаза Кати-извращенки.
— Ах ты-ы извращенец! Колись! Любил прятаться в женском толчке и уши развешивать, да?
— Н-нет! Я вообще ничем таким не занимался никогда! Это впервые... потому и подумал, что это всё так возбуждающе.
— А... ну... Ладно. А вот я часто так в школе делала. Закрывалась в кабинке и прислушивалась. Если наловчиться и надрочить воображение, то так ярко будешь всё представлять. Слышишь, как она трусы спускает и видишь эти скрутившиеся между ног трусики и мохнатую промежность.
— Почему именно мохнатую? Мне кажется, почти все девушки ухаживают за собой.
Катя хмыкнула мне, как наивному несмышлёнышу.
— Просто поверь: после седьмого класса мохнатых девушек становится всё больше. Когда перед физ-рой переодеваешься в раздевалке, там такие кусты торчат из трусов. Особенно зимой. Кому-то родители не разрешают рано бриться, а кому-то просто пофиг. Есть, конечно, те кто гладко всё выбривают, но обычно девчонки ходят пушистыми до того возраста, когда трахаться начинают. Хотя и тогда большинство небритые. Никто не любит раздражение и вросшие волоски.
— Ну... тогда у вас очень много общего с парнями.
— Кстати, я то же самое пыталась проворачивать в мальчишеском толчке.
— О, и как тебе?
— Да никак, блять! Замки во всех кабинках сломаны! Закрыться некак. Меня один раз застукали и пришлось выбегать под гогочущий смех.
Я посмеялся, найдя это комичным.
Пришли ещё две девушки. Видимо две подруги. Разговаривали о чём-то своём. Подошли к подоконнику. Поставили сумки и, судя по звуку, покопались в них.
Забытая деревенька