перед садкой. Латексные губы кобылы приняли её, слились с ней. Она была дома. "Видишь? Видишь, какая я..."
Кобыла
"Кожаный покров покрывал её не как одежда а как новая плоть, жёстче и правдивее собственной. Упряжь будто живая, обвила её стан с грубой нежностью, сдавливая грудь так, что соски налились под давлением, будто вымя послушной кобылы, готовящейся к долгожданной случке. Перестраивая рёбра под новый ритм дыхания тяжёлый, влажный, лошадиный, с постыдными всхрапами, вырывающимися против её воли. "Так лучше... Так правильно..». шепталось в её помутневшем сознании, "Меньше меня... больше Её..». Господин М одобрительно провёл рукой по её дрожащему крупу, по играющим под кожей мышцам они уже пульсировали в такт, жадные до его тяжести, до его боли, до того самого, что скоро заполнит её, пригвоздит к этой новой судьбе. "Хорошая кобылка..». его голос обжёг, "Чувствуешь, для чего рождена?" Её тело ответило за неё вздымающиеся бока, влажно блестящее, предательски пульсирующее отверстие, сжимающееся лоно, выдавившее ещё одну струйку прозрачной смазки. И тогда щёлк. Последняя застёжка. Звук, от которого внутри всё оборвалось, сжалось, подчинилось. Не от страха. От неизбежности. Её тело... её новое тело... больше не её. Оно уже готово. От осознания того, что сопротивляться уже поздно. Хозяин медленно, почти ласково, с наслаждением растягивая каждый момент, ввёл огромную, холодную пробку смазанную до блеска, с пышным, унизительно красивым хвостом. Натренированная, предательски послушная плоть жадно приняла инородный предмет, сжалась вокруг него, будто благодарная. «Моя...» прошептал он, прошептал он, и в этом слове прозвучала вся власть, на которую она безропотно согласилась. Его пальцы,, ловкие и требовательные, скользнули по её шее, затягивая уздечку, а холод металла заставил её затаить дыхание. Узда натянулась последний штрих. И вот он выводит её на свет. Готовую. Покорную. Больше не принадлежащую себе. Теперь только кобыла. Кожаная упряжь обвила тело, как вторая кожа, каждый ремень жался с безжалостной чёткостью: "Ты не имеешь права даже дышать без разрешения". Ноги сами расставились шире предательски покорно, будто всегда знали это положение. Колени дрожали, подкашиваясь от слабости и... чего-то ещё. От того, как низ живота сжимался липким, постыдным желанием "Выдержу ли? Упаду ли? Разочарую ли?" эти мысли бились в висках чаще, чем стучало сердце. Не страх боли пугал страх несоответствия. Недостаточности. Что её тело, её покорность окажутся не тем, чего он ждёт. Сердце бешено колотилось, но она не смела даже всхлипнуть только ждала. Ждала его прикосновения, его воли. Господин медленно, с наслаждением вставил ногу в стремя и обрушился на неё всей своей тяжестью. Он не был тяжёлым. Нет, его тело стройное, невысокое почти хрупкое не должно было давить так невыносимо. Но в его мускулах таилась грубая сила, а вес обманчивая мощь, сминающая, подчиняющая. Она зажмурилась, и губы её дрогнули в беззвучном стоне, когда упряжь впилась в тело, заставляя принять его гнёт, его власть, его неоспоримое право. Седло распределяло вес, но не могло распределить самое главное то, как его присутствие прожигало её насквозь. Давление приходилось на бёдра ровное, неумолимое, заставляющее чувствовать каждую точку соприкосновения. Но не там, где его нога касалось её спины. Настоящая тяжесть была внутри в том, как её воля сгибалась под его приказным шёпотом, как живот сжимался от осознания: теперь она его послушное животное. Она осознала, что теперь дышит в такт его ладоням, сжимающим поводья, и это открытие подавляло волю больше, чем любое прикосновение. Поводья дёрнулись и она шагнула. Не потому что решила. Потому что её тело больше не спрашивало. Упряжь впивалась в кожу, ремни жали, оставляя на теле обещание следов.
Заместитель