Ближайшее укрытие – старая партизанская землянка, километра полтора. Терпи!
Первые минуты Лера шла, стиснув зубы, сосредоточившись на каждом шаге, пытаясь игнорировать ледяной ветер, хлеставший по ногам и спине, и унизительную полупрозрачность мокрой майки. Но силы быстро покидали ее. Ноги стали ватными, дыхание – прерывистым. Еще один шаг – и она пошатнулась, едва не упав в грязь.
– Па... – начал Саша, видя ее состояние.
– Куртку! – коротко бросил Сергей Алексеевич, не останавливаясь.
– Накинь на нее и неси. Быстро!
Саша мгновенно сбросил свою тяжелую, относительно сухую (благодаря хорошей мембране) куртку и накинул ее на дрожащие плечи Леры. Ткань была шершавой, пахла потом и лесом, но дала иллюзию укрытия. Затем он, не спрашивая, легко подхватил ее на руки. Лера вскрикнула от неожиданности и нового приступа стыда – быть несомой, как ребенка, в таком виде! Его руки под коленями и спиной чувствовались сквозь тонкую мокрую майку. Она закрыла лицо руками, не в силах смотреть ни на Сашу, ни на его отца, ни на мир. Она чувствовала каждое его движение, каждый его шаг, свою полную беспомощность и унижение. Дождь хлестал по ногам, свисавшим из-под куртки.
Землянка оказалась полуразрушенной, но крыша еще кое-как держалась. Внутри было темно, сыро и пахло прелью и землей. Сергей Алексеевич расстелил свой толстый спальник на наименее мокром месте глиняного пола. Лера едва стояла. Дрожь сотрясала ее тело, кожа под мокрой майкой была ледяной на ощупь, местами с синюшным оттенком. Соски, проступавшие сквозь ткань, заострились и посинели. Сознание начинало плыть.
– На спальник. Быстро, – приказал Сергей Алексеевич. Лера рухнула на ткань, свернувшись калачиком, пытаясь хоть как-то прикрыться. Майка липла к телу, холодная и отвратительная. Попытки Сергея Алексеевича развести костер провалились – все щепки и трухлявое дерево были промокшими насквозь.
– Саша, – голос отца был как сталь.
– Снимай с нее майку. Она мокрая и холодная. Она убивает ее.
Саша замер.
– Па... Но она же...
– СНИМАЙ! – гром рявкнул в тесном пространстве. – Она вся дрожит, кожа синеет! Это последний рубеж! Снимай и бросай! Сейчас же!
Саша, сжав зубы, подчинился. Его руки дрожали. Он наклонился к Лере, которая слабо застонала, пытаясь отползти. Он взялся за край мокрой майки.
– Прости, Лера... Папа прав... – прошептал он, и резким движением стянул ее через голову. Лера осталась совершенно обнаженной на спальнике. Ее небольшая, упругая грудь подрагивала от судорог, темные ареолы сморщены, соски заострены и посинели от холода. На лобке, покрытом темными, влажными от пота волосками, выступали мурашки. Большие половые губы сжались от холода и напряжения, прикрывая бледные, холодные малые губы и едва различимый бугорок клитора. Она попыталась закрыться руками, но сил не было. Слезы текли по вискам. Стыд был всепоглощающим, но его затмевал животный страх и леденящая боль внутри.
– Ложись к ней спиной. Передавай тепло, – приказал Сергей Алексеевич. Саша, краснея, разделся и лег, прижавшись к ледяной спине Леры. Она застонала от контраста тепла и холода, инстинктивно прижалась. Но дрожь не утихала.
– Мало контакта! – снова раздался голос отца. – Она вся – лед! Растирай ее! Руками! Спину, плечи! Создавай трение!
Саша начал неловко тереть ее спину и плечи. Кожа была холодной и влажной. Лера стонала от боли и унижения.
Саша, сжав зубы от стыда (его симпатия к ней превращалась в кошмар), опустил руки. Его пальцы обхватили бок ее небольшой груди. Он начал сжимать и грубо растирать холодную, упругую ткань. От неопытности и стресса он сжимал слишком сильно, причиняя боль. Лера
Мир интересен и непредсказуем