Слушай сюда, читатель. Это не та история, которую ты покажешь своей мамочке. И, блядь, не та, что ты будешь пересказывать за обеденным столом.
Это, сука, погружение.
Ты думаешь, знаешь, что творится в головах у "хороших, приятных, воспитанных" людей?
Да нихуя ты не знаешь. Под маской приличия иногда скрывается такая, блядь, бездна искаженных желаний, такая тоска по запретному, что от одного лишь осознания можно, сука, дрыстонуть.
Здесь есть только чистые, животные инстинкты, доведенные до грязи грязной. Здесь будет боль и отвращение, похоть и унижение, но, блядь, и экстаз, который ты, возможно, никогда не испытывал. Готов ли ты взглянуть в эту бездну? Готов ли, сука, почувствовать, как она смотрит в ответ?
Если нет – захлопни эту страницу. Если да – тогда добро пожаловать в мир, где все границы стерты. И где все, что естественно, то нахуй посланно.
Приготовься. Твои мозги, блядь, не будут прежними.
Безумный сон
Началось с того, что она появилась. Не просто вошла, а словно вывалилась из самой плотности воздуха — гигантская, расплывчатая глыба дрожащей, сальной плоти. Её нависшие складки колыхались, как волны неистового моря жира, каждая из которых источала тяжёлый, приторный, почти осязаемый запах старого пота и, блядь, омерзительно-сладкий дух немытой пизды, который забивал лёгкие и душил. Лицо, скрытое в тенях тройных подбородков, было неразличимо, но глаза горели голодной, древней похотью, и в них плескалась жуткая, всепоглощающая пустота. Эта жирная, сука, воплощённая мерзость устроила мне представление.
Она ездила своей вонючей, жирной, расплывшейся пиздой по моему языку, по моему ебалу. Её влажные, мясистые губы скользили по моим губам, ноздрям, щекам, оставляя липкий след и противный, спёртый запах. Я чувствовал, как её лобок давит мне на глазницы, а жёсткие волосы щекочут и царапают кожу. Каждый её рывок заставлял меня захлёбываться слюной и воздухом, а разросшийся клитор противно тёрся о мой подбородок, оставляя ощущение жирной слизи. Я лизал её пизду с такой страстью, что единственное желание было — чтобы она ещё больше вжимала, чтобы вкусы были разные, и чтобы она, сука, сквиртанула мне прямо в гортань, прямо в горло, ебать.
Но она тогда наебала. Кончила не так, как я хотел, а прямо на ебало и, блядь, салом в открытый рот. Оно было тёплым, липким, склизким и пахло так, будто тысячи лет не видело свежего воздуха. Кусок жира, пропитанный её соками и собственным гниловатым душком, плюхнулся на язык и тут же начал таять, обволакивая каждый вкусовой сосочек приторной, отвратительной сладостью, смешанной с едкой, солоноватой кислинкой её кончи. Я не мог выплюнуть, не мог вдохнуть, не мог двинуться. Оно ползло по гортани, облепляло нёбо, заполняло щёки, словно живой, мерзкий комок, который сам себя, сука, пережёвывал внутри меня. Я чувствовал, как лёгкие заполняет не воздух, а этот жир, эти соки, этот смрад. Я захлёбывался, давился, но она не останавливалась, вжимая меня лицом в себя, заставляя проглатывать каждый, сука, миллилитр этого отвратительного месива.
В тот момент, когда эта масса заполнила меня полностью, казалось, сама комната вокруг начала меняться. Стены покрылись влажными, дрожащими складками её жира, потолок навис тяжёлым, потным брюхом, а пол стал липким и скользким от разлитой спермы и слизи. Воздух превратился в густой, тёплый бульон из её запахов и моих стонов. Я не просто был внутри неё, я, блядь, оказался внутри её, сука, гниющего, но живого мира, где каждый звук, каждый вкус, каждый вдох был лишь частью её безграничного, всепоглощающего тела. Я был её пищей, её, нахуй, экскрементами, её собственным продолжением в этой, сука, грязной, но неописуемо манящей утробе.
Подопытная...