ей жопу. Каждое её движение было не просто трением, а каким-то, сука, ритмичным дроблением, когда её жирные, потные, вонючие ягодицы сминались и размазывались по моему лицу. Я слышал чавканье своего собственного рта, в котором мешались слюна, остатки её соков и, блядь, привкус самой бездны, что скрывалась в её складках. Язык уже не чувствовал боли или омерзения, он стал просто инструментом, одержимым желанием вылизать всё, каждый ебаный миллиметр, каждую вонючую пору, каждую крупинку дерьма, которая могла там остаться, превращая меня в животное, ползущее по дну её разверзшейся плоти. Я чувствовал, как мои собственные зубы скрежещут о её кожу, как ногти впиваются в её жир, пытаясь удержаться на этой, сука, сочащейся, дрожащей массе. И в какой-то момент я перестал понимать, где заканчиваюсь я и где начинается эта жирная, вонючая, всепоглощающая бабка. Мы, сука, сливались в одно отвратительное, но экстатическое целое.
И в этот момент, пока её жирные, потные складки обволакивали моё лицо, а её пизда ритмично сминала губы, в голове проносились обрывки мыслей, таких же грязных и запутанных, как этот акт. Это не было просто похотью, блядь, нет. Это было нечто глубже, нечто, зародившееся в той самой, сука, детской травме, искажённая, нереалистичная фантазия, которая, наконец, обретала плоть. Я видел не просто бабушку Галю, а некий архетип, воплощение всего подавленного, всего запретного, того, к чему тянуло с самого, блядь, детства, но что было спрятано глубоко внутри. Это была тяга к поглощению, к растворению, к тому, чтобы стать частью этой огромной, отталкивающей и в то же время невероятно манящей плоти. "Так вот ты какая, моя, сука, истинная жажда", — шептал внутренний голос, заглушая чавканье и запахи. — "Не просто трахнуться, а полностью отдаться, полностью исчезнуть в этом жиру, в этой вони, в этой бездне". И это было самое чистое, самое первобытное желание, которое когда-либо охватывало меня. Никакого стыда, никакого отвращения — только чистое, блядь, НАДО. Я осознал, что по моему лицу ездило её же сало с её клитором. Слов, блядь, не хватало, чтобы описать это, ведь я был участником, а не просто наблюдателем.
В тот момент у меня было одно желание — чтобы она продолжала и сильнее, сильнее ездила на моём лице. А потом она ещё и напукала мне в лицо. Это был не просто звук, не просто запах, блядь, — это был, сука, удар. Волны тёплого, вонючего газа хлынули прямо в ноздри и рот, заполнив собой всё пространство, вытесняя воздух, разум, даже мою собственную, нахуй, личность. Мир вокруг схлопнулся в один концентрированный, отвратительный и в то же время невероятно возбуждающий вихрь. Я задохнулся, захлебнулся этой вонью, и в тот же момент почувствовал, как что-то внутри меня, какая-то последняя грань приличия, последний барьер, рухнул к ебеням собачьим. Это был выстрел в голову, который не убил, а переродил, высвист на новый уровень возбуждения, который взял меня до такой, сука, трясучки, что я чуть не захлебнулся собственной слюной, не от запаха, а от осознания, что готов на всё.
И тут же, сквозь пелену удушья и дикого кайфа, прямо над моим лицом, раздался её хриплый, утробный голос, пропитанный той же вонью, что и её пук: "Ну что, тебе нравится моя бзданина, а?!" И не дожидаясь ответа, она рыкнула, прижимая меня сильнее к своей промежности, так что её жирные губы снова скользнули по моему лицу: "Давай, лижи, сука! Нюхай меня, падаль ебаная! Ты будешь захлёбываться моей спермой, моей, блядь, пиздой, моим клитором! Ты будешь жрать меня всего, пока не наполнишься до
Библиотекарь