в бездну. Но тело не слушало разума, оно горело, оно требовало. Оно находилось в плену зрелища молодой, гибкой дочери, мастурбирующей с таким знанием и страстью.
На экране Алиса закинула голову еще дальше, ее рот открылся в беззвучном крике, тело напряглось, как струна. Пальцы между ног замерли в интенсивном вибрирующем движении, впиваясь в клитор. Наталья увидела, как внутренние мышцы дочери ритмично сжались вокруг ее пальцев - девушка кончала!
Прямо сейчас. Перед камерой. Перед чужими людьми. Перед собственной матерью!
Этот вид – кульминация чужого удовольствия, видимая дрожь тела дочери – стал спусковым крючком для Натальи. Стыд, страх, ярость – все смешалось и взорвалось в ее низу живота каскадом невероятно сильных, сокрушительных спазмов.
Женщина вдавила пальцы глубже в себя, яростно терла клитор, ее бедра дернулись вверх, прижимаясь к предательской руке. Волна за волной оргазма – восхитительные вспышки – накатывали на нее, вымывая все мысли, оставляя только белое, пылающее ничто и жгучую влажность между ног.
Наталья застонала, глухо, подавленно, уткнувшись лицом в спинку кресла, кусая ткань, чтобы заглушить звук. Ее тело билось в конвульсиях наслаждения, позаимствованного, украденного, греховного.
Она лежала, тяжело дыша, медленно приходя в себя. На экране Алиса, улыбаясь, устало и удовлетворенно, что-то говорила, поправляя волосы. Девушка потянулась к камере, и экран Натальи погас.
Сеанс закончился.
Тишина в квартире оглушала. Только стук дождя в окно и бешеный стук сердца Натальи в ушах. Она медленно вытащила мокрые пальцы из-под одежды. Запах ее собственного возбуждения смешивался с запахом вина. Стыд накрыл женщину с новой силой, ледяной волной. Она только что...
Она кончила, глядя на то, как ее дочь...
«Нет! Этого не было! Я не могла!"
Но влажные трусики, дрожь в ногах и пустота после оргазма были слишком реальны. Наталья вскочила, как ошпаренная, захлопнула ноутбук. Ей было дурно.
Женщина метнулась на кухню, судорожно налила стакан воды, но пить не смогла – руки тряслись слишком сильно. Она стояла, опершись о раковину, глядя в черное окно, в котором отражалось ее бледное, искаженное отвращением к самой себе лицо.
«Что теперь? Как смотреть Алисе в глаза? Как жить с этим знанием? И с этим...»
Этим желанием, которое, как черная змея, только что высунулось из темницы ее подсознания и ужалило Наталью с невероятной силой. Женщина слышала, как в комнате дочери открылась дверь. Шаги по коридору - легкие, быстрые. Алиса шла в ванную, наверное, смывать следы... работы.
Наталья застыла, прислушиваясь. Каждый звук – шорох одежды, щелчок выключателя в ванной, журчание воды – отдавался в ее перегретом мозгу. Тело, только что испытавшее невероятную разрядку, вдруг снова напряглось. Воспоминание о том, что она видела – обнаженное тело дочери, ее пальцы, скользящие по влажной плоти, ее стоны – вспыхнуло в сознании с новой силой. И к стыду, к отвращению, снова, предательски, подкралось то самое тепло внизу живота. Слабое, но неумолимое.
****
Глава 2
Тиканье кухонных часов казалось громовыми ударами в оглушительной тишине. Наталья стояла у раковины, ледяная дрожь пробегала по ее спине, сменяясь приливами жгучего стыда. Вода в стакане, который она все еще сжимала белыми костяшками пальцев, колыхалась в такт ее трясущимся рукам. Из ванной доносился шум душа – Алиса смывала следы своего... выступления. Каждый звук падающей воды отзывался в Наталье болезненным эхом, напоминая о том, что она видела. Что она чувствовала.
«Кончила. Глядя на свою дочь» - мысль ударила с новой силой, заставив женщину сглотнуть ком в горле. Отвращение к самой себе поднялось волной, горькой и удушающей. Это было чудовищно. Извращенно. Материнский инстинкт кричал о предательстве, о нарушении всех мыслимых границ.
Наталья должна была ворваться в ванную, вытащить Алису, трясти ее, кричать, запретить навсегда
Вожатые