учиться онлайн. Но переписку пришлось закрыть. Слишком много нам присылали всякого, что не хочется вспоминать.
Потом эта история затянулась. В середине мая мама сказала твёрдо: «Мы уходим. Я не позволю, чтобы вас ломали дальше».
И наше домашнее обучение продолжилось ещё на годы. Это был наш добровольный затвор. Наш новый путь — в себе. Мы замкнулись, закрылись от всех. Ты, дневник, тогда и появился. Ты стал тем, с кем можно было говорить, не опасаясь осуждения. Ты знаешь каждую мою боль и каждую маленькую победу, о которых никто, кроме Кристины, не догадывается.
Скоро я стану взрослая. Формально. Но та рана, тот март, тот клип — они со мной до сих пор. Иногда я спрашиваю себя: а что, если бы мы тогда сказали «нет»? Но нет смысла. Мы сказали «да». Мы поверили. Мы поплатились.
И выжили.
Теперь мы знаем, кто мы. И мы больше не позволим никому решать за нас, что допустимо.
И да, мы по-прежнему любим кошачьи ушки. Потому что они — наша броня, наш выбор.
Алиска""
"'9 марта 2024 года. Суббота. 23:31
Ну здравствуй, дневник
Признаюсь, я открыла тебя только после того, как прочитала сегодняшнюю запись Алисы. Она, как всегда, эмоциональная. Ранимая. И честная. А ещё — очень точная. Всё так и было. Но у меня это всё вспоминается иначе. Не громко и с надрывом, а... как будто через толстое стекло, как тусклое кино. Может быть, я просто научилась это глушить. Или привыкла?
Тот день я помню по запаху пыли в гараже и скользким стульям, на которых мы сидели между дублями. Я не чувствовала тогда стыда — наоборот, было странное ощущение важности. Что-то вроде: «Вот мы, взрослые. Нас снимают. Мы делаем что-то настоящее».
Мне нравилось, как юбка чуть задирается, когда я двигаюсь в кадре. Мне казалось это красивым, стильным.
Потом было не до красоты.
Ты права, Лис. Мы не делали ничего плохого. Мы не были голыми. Мы не были развратными. Мы были детьми, играющими во взрослую игру по чужим правилам.
И мы проиграли.
Я тоже не забуду ту первую перемену после того, как видео увидели. Сначала — шепот. Потом — улыбки. Потом — равнодушие. И вот ты сидишь за партой, и перед тобой тетрадь, и ты вроде бы пишешь, а рядом — пустота. Ни слова, ни взгляда. Ты будто перестала существовать.
Когда мама окончательно перевела нас на домашнее обучение, я не сразу поняла, что это не бегство. Это было спасение. Тихое, спокойное, тёплое. Без толпы. Без вранья. Только мы, наши книги, музыка — и мама. Сильная. Надёжная.
А потом — да, я помню, как сидели вечером у телевизора. Это уже было через несколько месяцев. Передача у Малахова. История девочки — Марии Б.
Я помню, как ты, Алиска, сжалась на диване. Я тоже. Мы смотрели, как взрослые в студии перетирают историю подростка, которой никто не объяснил, что такое безопасность.
«Сами виноваты», — кто-то сказал.
Я тогда подумала: "И нас так же обсуждают, когда нас нет рядом?"
Наверное, да. Только тише. Только без камер.
Нас не показывали по телевидению. Нам не писали защитники и не делали сюжетов. Мы просто исчезли. Просто перестали существовать для тех, кто знал нас раньше.
Но именно тогда я поняла: мы такие не одни. Это не про одного плохого парня. Это про культуру, в которой подростковая наивность — товар, а ошибки — смертный приговор.
Разница между нами и Машей — только в масштабах. Суть одна.
И да, теперь нам восемнадцать. И я по-прежнему ношу короткие юбки. Но теперь — потому что хочу, а не потому что кто-то сказал, что это «будет красиво в кадре».
другая сторона моих родителей