Несколько дней прошли в напряжённом молчании. Серафима не произносила ни слова. Она, молча, наблюдала, как её дочь вечером входит в комнату Трофима и выходит из неё утром. Ульяна ощущала тяжесть её взгляда, но вместе с тем замечала, как в матери пробуждается нечто тёплое, едва уловимое.
Понимая, что молчание не может длиться вечно, Ульяна решила нарушить его первой.
Слова, сказанные матерью тем утром, всё ещё звучали у неё в голове.
— Мы могли бы быть счастливы все вместе....
Эта фраза, как будто вырванная из контекста, преследовала Ульяну.
Что скрывалось за этими простыми, но глубокими словами? Была ли это лишь мимолетная грусть, лёгкая тень сожаления, промелькнувшая в разговоре, или было что-то ещё невысказанное, что годами копилось в её сердце? Или, может быть, это была ревность, тихий укол зависти к чужому счастью, к тому, что могло бы быть, но не произошло?
Ульяна перебирала в уме все возможные ответы, пытаясь уловить тончайшие нюансы смысла. Но, как бы она, ни старалась, её мысли всегда возвращались к ощущению, чего-то недосказанного. За этими словами скрывался очень таинственный смысл, который хотелось разгадать.
Ульяна решила поговорить со своей матерью. Она больше не могла оставаться в плену собственных догадок и предположений. В ней проснулась решимость.
Она выбрала время, когда её мать была спокойна, когда в доме стояла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и, казалось, стуком её собственного, учащённо, бьющегося сердца. Она подошла к матери, которая сидела на диване и читала книгу.
— Мам, мне нужно с тобой поговорить», – начала Ульяна, ощущая, как нарастает внутреннее напряжение.
— О твоих отношениях с сыном?
Серафима отложила книгу, её взгляд стал долгим и проницательным.
— Это порочная... сложная любовь, с множеством препятствий, Ульяна.
В голосе матери прозвучали нотки горечи, но не было прежней категоричности. Она сделала паузу, затем добавила:
— Я постараюсь тебя понять.
В глазах Серафимы появилось что-то новое, похожее на робкое согласие, а не на открытую надежду.
— Мама, мы любим, друг друга, а для настоящей любви нет преград, - сказала Ульяна, - Но сейчас я хотела бы поговорить о другом.
Ульяна напомнила слова матери:
— Ты сказала, что мы могли бы быть счастливы все вместе. Мам, я хочу понять, что ты имела в виду, сказав это. Объясни, пожалуйста?!
Прямой вопрос дочери застал Серафиму врасплох, и она на мгновение растерялась.
— Я...я, - начала Серафима, запинаясь, - Я думала... Я надеялась...
Она замолчала, подбирая слова.
Как объяснить дочери то, что она сама до конца не могла сформулировать? Как рассказать о своих тайных мыслях, о своей, возможно, наивной мечте?
— Понимаешь, Ульяна, - продолжила она, наконец, - Я давно наблюдаю за вами. Когда я увидела, как ты смотришь на Трофима... Когда я увидела, как он смотрит на тебя... Я вспомнила себя. Вспомнила, как это любить всем сердцем, без оглядки, без предрассудков.... И я подумала... А что, если... Что, если бы мы могли преодолеть все эти... условности и создать семью, в которой могли бы делиться любовью?
Она снова замолчала, глядя на Ульяну с тревогой в глазах.
— Я знаю, что это звучит глупо, наивно, - прошептала она, - Но я так устала от одиночества. Я просто хотела... чтобы мы все были счастливы. Чтобы ты была счастлива. Чтобы Трофим был счастлив. И чтобы я... тоже была счастлива.
Серафима опустила голову, чувствуя, как к горлу подступает комок. Она боялась увидеть в глазах дочери осуждение, непонимание, отвращение. Она боялась, что Ульяна сочтёт её сумасшедшей или извращенкой.
Но Ульяна слушала мать спокойно, не перебивая, и в груди у неё разливалось тепло. Слова Серафимы были полны такой искренности, такой уязвимости, что казалось, будто она обнажила
Праздничный ужин