Я лежал на диване, ворочал в пальцах смятый фильтр, и потолок плыл перед глазами. В зеркале напротив — мое отражение: узкие плечи (как у пацана, который не доел в столовой), волосы цвета мокрого асфальта (стриженные под машинку, потому что «так проще»), и глаза — вот это да, глаза... Катя говорила, что они «слишком большие для парня». Сейчас они были красными по краям — не плакал, просто не спал вторую ночь. Рубашка болталась на мне, как на вешалке — 54 размер, хотя я 58-й. Мама купила «на вырост» еще в прошлом году, но вырос я только вниз — талия 70 см, бедра 92 (откуда эти цифры? А, ну да, медкарта в поликлинике).Я провел ладонью по животу — ребра выпирали, но ниже уже начинался мягкий валик (пиво? Стресс? Катя смеялась: «Тебе бы юбку, скроет»).Потом посмотрел на руки: пальцы длинные (как у отца, которого не видел пять лет), но запястья тонкие — когда-то Катя обхватывала их большим и указательным, притворно удивляясь: «Ой, а где же мой богатырь?»
Зеркало запотело от моего дыхания. Я протер его и увидел то же самое лицо — угловатый подбородок (но без щетины — растет клочками), губы (тонкие, но... если прикусить?),
«Не такой» — эхом отозвалось в голове.
Я закрыл глаза и представил, как все это можно стереть.
Катя ушла ровно через неделю после того, как я отказался от стажировки в рекламном агентстве ее знакомого.
— Это же просто разносить бумаги и варить кофе, — она щелкала замком своего новенького iPhone (подарок на совершеннолетие, как и мои часы «Casio», только ее презент был в три раза дороже). — Через полгода могли бы тебя повысить.
Я смотрел, как ее накрашенные ногти (цвета «кровавая Мэри») стучат по стеклу столика в «Шоколаднице». Заказали только один капучино — на двоих не хватало, а она принципиально не платила за меня.
— Не хочу торчать в офисе, — пробормотал я, отодвигая чашку. — Может, лучше в универ пойти...
— В какой еще универ? — она фыркнула, и ее блеск для губ оставил жирный след на краешке чашки. — Ты же даже ЕГЭ нормально не сдал. Даня, ну серьезно, когда ты уже...
Она не договорила. Вместо «вырастешь» или «возьмешься за ум» просто достала пудру и начала поправлять макияж, будто этот разговор слишком испачкал ее.
Мы вышли в промозглый вечер. Она поймала такси, я пошел пешком. В кармане звякнули мелочь и ключи от квартиры — обычной «двушки» в панельке, где моя комната бывшая кладовка.
Мать, проходя мимо, бросила:
— Опять твоя рыжая денег заняла?
Я не ответил. На экране телефона горело ее последнее сообщение:
«Нам нужно поговорить».
Но мы оба знали — разговаривать уже не о чем.
4:17 утра.
Я ворочался на простыне, которая уже сбилась в мокрый комок. Телефон лежал на груди, тяжелый, как надгробный камень. Последнее сообщение Кати горело на экране:
"Мы расстаёмся. "
Два слова. Меньше, чем ее обычное "передай соль" за ужином.
Я вбил ответ, стер, вбил снова:
"Но почему?"
Прочитано 00:46
Три точки "печатает..." пульсировали семь минут. Потом — ничего.
Я позвонил. Два гудка — сброс. В трубке воцарилось это особое цифровое молчание, которое гудит в ушах.
7:30 утра. Кухня.
— Восьмого к проктологу, — мать шлепнула на стол направление, заляпанное кофейными кольцами. — Не смей отказываться.
Я разминал вилкой холодную яичницу, глядя в окно. Напротив, у подъезда, девушка в рыжем пальто целовала парня. Так же, как Катя целовала меня месяц назад.
— Ты вообще в этом мире существуешь? — мать вырвала тарелку. — Вчера твоя рыжая звонила.
Ложка звякнула о раковину.
— Зачем?
— Сказала передать, что оставила твой свитер у Лены
Перед сессией