его голос звучал как скрежет по стеклу. — "Сейчас будет немного больно, но потом ты скажешь спасибо.”
Кончик его члена, толстый и упругий, упёрся в сфинктер. Он надавил сильнее, заставляя мышцы растягиваться. Виктория закричала, но его ладонь грубо закрыла ей рот. Он вошёл не сразу — сначала лишь кончик, вызывая жгучую боль, затем медленно, но неумолимо продвигаясь глубже. Она чувствовала, как её тело разрывается изнутри, каждый сантиметр продвижения отзывался новой волной боли.
Когда он был полностью внутри, он замолчал на мгновение, давая ей привыкнуть. Но это длилось недолго. Его движения начались медленно, но скоро стали резкими и безжалостными. Каждый толчок заставлял её тело содрогаться. Он держал её за бёдра, его пальцы впивались в кожу, оставляя синяки.
"Ты вся сжалась, как хорошая девочка, " — он хрипел, ускоряясь. — "Видишь, как тебе нравится.”
Его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Он менял угол проникновения, то достигая особенно глубоких точек, то почти выходя, чтобы снова войти с новой силой. Виктория пыталась сопротивляться, но её тело постепенно предательски начинало реагировать на насилие, смешивая боль с неожиданными всплесками удовольствия.
Он замер на мгновение, его тело напряглось. "Сейчас, дорогая, " — прошептал он, и его голос дрожал от нарастающего оргазма. Он вошёл в неё в последний раз, глубоко и резко, и она почувствовала, как внутри её распространяется тепло его спермы. Его член пульсировал, наполняя её, а он издавал низкие, хриплые звуки удовлетворения.
Он вышел из неё медленно, с влажным звуком, оставив ощущение пустоты и растерзанности. "Вот и всё, дорогая, " — он шлёпнул её по ягодице. — "Теперь ты знаешь, на что способен настоящий мужчина."
Виктория не двигалась, чувствуя, как по её внутренней стороне бёдер стекает тёплая жидкость — смесь его спермы и её слёз. Боль постепенно сменилась онемением, а унижение осталось, глубокое и всепоглощающее.
Артём, находившийся в гостиной, не реагировал — будто ничего не слышал.
Закончив, Павел вложил в руку Виктории конверт с деньгами. Та, униженная и раздавленная, вызвала такси и уехала, рыдая на всю машину. По пути заехала в магазин за бутылкой вина — нужно было залить стыд.
Деньги, данные Павлом, Виктория потратила на путёвку в Турцию. Она улетела одна — прочь от мужа, от сына, от воспоминаний о том лете. Но могла ли она убежать от самой себя?
Виктория вернулась домой, чувствуя на коже прикосновения Павла и горечь предательства Артёма. Она сразу направилась в душ, чтобы смыть с себя следы чужого секса. Горячая вода обжигала тело, но не могла смыть memories — перед глазами стояли образы грубых рук Павла и равнодушное лицо Артёма.
После душа она надела лёгкий сарафан без белья — ей хотелось чувствовать свободу, пусть и иллюзорную. Приготовила ужин, они с Сергеем ели молча. Он украдкой наблюдал за ней, за тем, как ткань сарафана облегает её грудь, как она небрежно поправляет прядь волос.
После еды Виктория взяла бутылку вина и вышла на улицу. Села на качели, раскачиваясь и потягивая алкоголь. Ветер раздувал полы сарафана, обнажая её лоно. Она не обращала внимания — мысли были далеко.
Сергей наблюдал из окна. В его голове рождались картины, как он трахает мать — грубо, как Павел, но с её согласия. Когда стемнело, он вышел за ней.
— Мам, иди в дом, холодно, — сказал он, но в его голосе слышалась не забота, а напряжение.
— Оставь меня, — буркнула она, но позволила ему помочь себе подняться.
В доме он не отпустил её руку.
Повёл в спальню. Его пальцы скользнули по её плечу, срывая бретельку сарафана.
Отшельники.