Тёплые интимные вечера стали для них не просто нормой, а наркотическим ритуалом, сладкой ломкой, которую они испытывали друг по другу. Почти каждый вечер, когда Кате было можно, был посвящен тому, чтобы исследовать друг друга заново, уже не сквозь призму родительских ролей, а как любовники, открывающие новые грани своего желания.
Тася расцветала на глазах. Ее невинная любознательность сменилась жгучим, осознанным голодом. Она больше не просто наблюдала — она жаждала. Ее тело отвечало на откровения матери тихим трепетом и влажным теплом между ног. Она чувствовала себя не только хранительницей их секрета, но и соучастницей, посвященной в самую сокровенную плоть любви своих родителей. Эта связь опьяняла и делала ее невероятно сильной.
Если Иван оставался на ночное дежурство, Тася ждала маму одна, сидя на диване в гостиной. Ее тело было напряжено в сладостном предвкушении, а пальцы бессознательно гладили себя, представляя, как бы это делал папа.
Катя входила, принося с собой запах ночи, дорогого парфюма и чужих мужских ласк. Она быстро смывала с себя следы вечера под струями душа, но не могла смыть то возбужденное сияние, что исходило от ее тела. Она пила чай, приготовленный дочкой, и ее взгляд уже затуманивался возвращением к только что пережитым ощущениям.
Потом они ложились в кровать, и их тела, разделенные лишь тонкой тканью пижам, притягивались друг к другу, как магниты.
Катя начинала рассказывать, а ее рука ложилась на живот дочери, чувствуя, как под ним всё сжимается от волнения.
— Мама сегодня была очень красивой, — тихо шептала Катя. Ее губы почти касались уха Таси. — На мне было красное платье... такое узкое, что оно впивалось в каждую мою складку, облегало мои бёдра так плотно, что я чувствовала, как ткань трется о мою киску при каждом шаге. И все смотрели на меня... И все меня хотели.
Тася замирала. Её собственное дыхание сбивалось, представляя эту картину.
— И я никогда не надеваю трусики на свидание, — продолжала Катя, ее пальцы скользнули ниже, лаская низ живота Таси через ткань.
— Почему? — выдохнула Тася, ее голос был хриплым.
— Потому что их все равно придется снимать. А еще потому, что я знаю: в любой момент чья-то рука может проникнуть ко мне под юбку и обнаружить там... ничего. Только меня. Мокрую и готовую к ним.
Тася сглотнула комок в горле, по ее телу пробежала волна жара. Она мечтала однажды быть такой же смелой, такой же желанной, как мама. И чтобы мужчины трогали ее там внизу и хотели.
— А потом... потом мы поехали в гости к дяде Тимуру, — голос Кати стал низким, бархатным, она вся ушла в воспоминания. — Он был не один. С ним был его друг... молодой пианист со взглядом хищника. И я сразу представила, как они оба будут внутри меня... А у Тимура... ты знаешь, какой он мощный, твердый. Катина рука непроизвольно сжалась на бедре дочери. Она слабо застонала.
— Он поставил меня на колени перед диваном... а этот, молодой, встал сзади. Он вошел в меня так глубоко, что я закричала... а Тимур в это время взял меня за волосы и направил свой член мне в рот. Они двигались в унисон, заполняя меня всю! – Катя сделала паузу. -. .. меня разрывало на части от этого двойного проникновения, я была их развратной безвольной куклой, и мне это безумно нравилось. Я чувствовала каждую их жилку, каждый толчок. Они пропитали меня насквозь своими соками...
Катино собственное дыхание стало частым и прерывистым, ее бедра совершали едва заметные
Летняя Соска