признание. Это был выдох, стон, полный стыда и странного облегчения.
Тася вдруг повернулась к нему и прижалась всем телом. Теперь его член касался ее упругого живота.
— Ты любишь маму? — ее шепот был так близко, что губами она почти касалась его лица.
Сколько раз он обнимал дочь, целовал ее в губы. Но сейчас он чувствовал совсем другое.
— Люблю... — прошептал он, и в этом признании была вся его боль и вся его порочность. Он чувствовал, как рушится последняя стена, как тает запрет. Дышать стало нечем. Но было так сладко.
— И тебе нравится, когда она с другими? — на этот раз в ее голосе прозвучал не детский интерес, а что-то иное, знающее и дразнящее.
Иван закрыл глаза. Он чувствовал каждой клеточкой себя ее молодое тепло, ее запах, смешивающийся с ароматом Катиных духов на подушке, упругость ее тела, прижатого к его члену.
Мир сузился до точки невозврата, до этого сладкого, запретного края.
— Да... — выдохнул он, и это слово, наконец, развязало ему руки. Он не отодвинулся. Он позволил себе ощутить всю полноту этого греховного контакта, и волна жгучего, всепоглощающего облегчения накрыла его с головой. Дороги назад не было. И он уже не хотел ничего искать.
Больше Тася ничего спрашивать не стала. Тягучее молчание, густое и сладкое, как мед, стало их единственным диалогом. Они просто лежали, и Иван, затаив дыхание, ловил каждый шорох, гадая, спит ли она.
Ответ пришел сам собой.
Когда в прихожей щелкнул ключ, Тася сорвалась с кровати и юркнула за дверь, словно ждала этого сигнала. До Ивана донесся приглушенный шепот — обрывистый, на грани слышимости. Слова не складывались в смыслы, но в их шипящей интимности крылось обещание чего-то неотвратимого.
Иван вскочил. Он едва успел накинуть на голое тело халат, как дверь медленно отворилась. Напряжение и предвкушение чего-то невероятного повисло в спальне.
В проеме стояли они. Катя и Тася. Словно две ипостаси одного желания. Жена смотрела на мужа влажным, томным взглядом, полным немого приказа.
«Неужели сейчас будет тот самый разговор?» — пронеслось в голове у Ивана. Вот её способ «обсудить» всё с дочерью?
Всё напоминало затишье перед бурей. Гробовую тишину момента нарушало лишь размеренное тиканье часов, отсчитывающих секунды до неизбежного.
Катя, не отрываясь от Ивана взглядом, молча кивнула дочери в сторону их супружеского ложа.
Тася, послушная и стремительная, взлетела на кровать и уселась, поджав ноги, как в первом ряду в театре, будто сейчас начнется главное представление её жизни.
Дождавшись, пока дочь усядется, Катя переступила порог.
Иван попытался что-то вымолвить, но она лишь приложила палец к своим влажным губам, заставляя его проглотить вопрос. Её молчание было красноречивее любых слов.
Она прошла мимо застывшего в немом ожидании мужа, двигаясь с томной, ленивой грацией кошки, сытой и довольной. Её волосы пахли ветром и чем-то неуловимо чужим. Короткое черное платье сидело на ней с вызывающей небрежностью, будто кто-то спешно одевал её в темноте чужого подъезда.
В нос Ивану ударил пьянящий коктейль запахов: красное вино, незнакомый мужской парфюм и пряный, знакомый до дрожи аромат её возбуждения, смешанный с запахами её и чужого пота. Этот запах был воплощением её измены, и он сводил его с ума.
Она молча швырнула сумочку на стул и, игнорируя его, прошла к окну, оставляя за собой шлейф развратного обещания. Иван, как загипнотизированный, поплелся следом.
Катя спиной к нему задернула шторы, погрузив комнату в полумрак. Лишь одна узкая полоса света падала на Тасю, освещая её завороженное лицо.
С театральной медлительностью Катя провела ладонями по своим бедрам, будто вспоминая, как еще час назад эти бедра ласкали крепкие руки ее любовников. Затем она обернулась. Её
голубая лагуна