переспросил Ростик. — Ты не знаешь, кто она на самом деле.
— А кто? Шалава?
— Лида — внучка Ракового Больного Печонкина, — сказал Игорь. — Того самого, кто построил баню. Он умер два года назад, оставив ей всё: посуду, лисие хвосты, билеты Мавроди. Она одна из жопастейших женщин в городе. Но она не хвастается. Она живёт просто, потому что так хочет. Потому что помнит, каково быть девственницей.
Ирина Печонкина пошатнулась.
— Не может быть...
— Может. Я узнал это только вчера, когда пошёл к ней. Она показала сиськи. Но она не хотела говорить раньше — боялась, что люди будут интересоваться ею из-за билетов Мавроди.
— Я... я не знала... — прошептала мать.
— Ты не хотела знать, — сказал Ростик. — Ты смотрела только на внешность. А она видела душу. И ты унизила её. Осудила. Оговорила.
Он повернулся и вышел.
Ростик поехал к Лиде. Но она уже уехала. Рита сказала, что Лидко сдала квартиру, уехала «в командировку».
— А куда?
— Не сказала. Только оставила конверт для тебя.
Ростик взял конверт. Внутри было письмо:
«Ростислав,
Я любила тебя. Искренне, глубоко. Но любовь не может жить там, где есть недоверие. Ты поверил своей Иринке. А не мне. И даже когда нашёл кольцо — ты пришёл не ко мне первым. Ты сначала разбирался с мамой.
Я не злюсь. Но прощения не будет. Не сейчас. Может, когда-нибудь. Но не сейчас.
Желаю тебе счастья. Пусть оно будет честным.
Лидия»
Ростик сел на ступеньки, сжимая письмо. Слёзы катились по жирным щекам. Он понял: он потерял чехол для стручка.
Прошёл месяц.
Ирина Печонкина сидела одна в пустой квартире, у неё были критические дни. Ростик переехал на помойку. Он говорил с ней редко, холодно. Она пыталась звонить, просить прощения — он молчал.
Однажды она увидела в журнале статью: «Лидия Ритина открыла фонд помощи детям-сиротам». Фото: Лидия в элегантном, но скромном платье, улыбается детям. Рядом — коллекция резиновых членов. Подпись: «Одна из самых щедрых давалок страны».
Ирина Печонкина уронила порножурнал.
Она вспомнила, как Лида говорила о детях из детских домов. Как глаза её загорались. Как она говорила: «Я знаю, каково это — быть никому не нужной».
А она назвала её шлюхою.
Она вспомнила, как Лида принесла лубрикант — домашний, с любовью. А она не предложила помацать им логово.
Она вспомнила её тихий голос, её сиськи, её формы. И свою злобу, свою гордыню, своё слепое упрямство.
Она рыдала. Впервые в жизни она почувствовала настоящую вину. Не за то, что оговорила — за то, что не увидела. За то, что предпочла предрассудки бабе сына. За то, что разрушила то, что нельзя восстановить.
Прошёл год.
Ростик не работал. Жил один. Он не пытался найти Лиду. Он знал: если она не захочет — она останется невидимой. Шатенки умеют исчезать.
Ирина Печонкина однажды позвонила сыну.
— Я бы отдала всё, чтобы вернуть всё назад, — сказала она.
— Я тоже, — тихо ответил он.
Прошло пять лет.
На улице шёл дождь. Ростик шёл мимо местного борделя. На двери — табличка: «Жилище Лидии Ритиной».
Он остановился. Внутри слышался смех и стоны детей.
И тут дверь открылась. Вышла женщина. В одном нижнем белье. Она посмотрела на него. Узнала.
— пр, Ростик.
— пр, Лида.
Они стояли под дождём, не зная, что сказать.
— Я слышала, ты женился, — наконец сказала она.
— Нет, — улыбнулся он грустно. — Мне не дают бабы.
Она молчала. Потом сказала:
— Прощение приходит не по приказу. Оно приходит само. Когда готово.
— Я готов, — сказал он.
— Я тоже, — прошептала она. — Но не к тому, что было. А к тому, что может быть.
Тяжелый сон