Он не отступал. Он ждал меня после пар, писал в сообщениях (телефон теперь был у меня, но все сообщения синхронизировались с устройством Сергея). Он был прост и прямолинеен в своих желаниях.
И теперь я должна была притворяться с ним. Улыбаться его тупым шуткам, позволять ему обнимать меня за талию, делать вид, что мне интересно. Сергей одобрял. Он читал наши переписки и усмехался: «Ну что, Дианка, нашел себе кавалера? Смотри, не облягись. Помни про сюрприз».
Я была в ловушке. С одной стороны — навязчивая, влюбленная лесбиянка, которая могла в любой момент обнаружить мою страшную тайну. С другой — упрямый, грубый парень, бывший любовник моей бывшей девушки, который хотел меня как женщину. А посередине — я. Диана. С ее растущей грудью, с ее лосинами для фитнеса, с ее пирсингом и татуировкой, с ее маленьким, запертым секретом. И с полным, абсолютным пониманием, что любое неверное движение — и мой жалкий, выстроенный на лжи и страхе мирок рухнет, обнажив мой член-клитор
Сергею, казалось, уже мало было просто наблюдать, как его творение расцветает. Ему захотелось лепить дальше, вносить правки, как в готовый проект, который вдруг разонравился. Моя грудь, вполне сформировавшаяся и естественная на вид, его перестала устраивать.
— Надо больше упругости, — заявил он однажды за завтраком, разглядывая меня через стол так, будто оценивал манекен. — И формы. Силикон. И пока будем под наркозом, сделаем еще пирсинг сосков. И татуировку на лобке. Для полного комплекта.
Это было не предложение. Это был приказ. Я молча кивнула, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной комок. Каждая новая модификация моего тела была еще одним гвоздем в крышку гроба того, кем я был. Это уже было не просто изменение — это было увечье, нанесенное добровольно, по приказу.
Но физические изменения были лишь частью его плана. Ему, видимо, показалось, что контроль надо ужесточить. Сделать необратимым не только на уровне тела, но и на уровне закона, долга, экономики. Он заставил меня взять кредиты. Не один, а несколько. На крупные суммы. Под предлогом «покупки нам новой мебели» или «оплаты его лечения». Я, покорная, подписывала все бумаги, которые он подсовывал, даже не вчитываясь. Я была его собственностью, а собственность не имеет права голоса.
Даже если бы я захотела сбежать, на мне висел бы многомиллионный долг, а он предстал бы благодетелем, которого обманула аферистка-шлюха.
Контроль был абсолютным. Он читал все мои переписки — и с Верой, с ее восторженными смайликами и намеками, и с Вадимом, с его грубыми «привет кисуля» и «когда уже дашь». Он слушал мои редкие разговоры с мамой, стоя у двери, готовый в любой момент вмешаться. Когда я вернулась из клиники после операции, с новой, неестественно упругой и большой грудью, с горящими от пирсинга сосками и с новой, интимной татуировкой, это заметили все.
Вадим, встретив меня, свистнул:
— Ого, Дианка! Накачала что-то! — Он похлопал меня по спине, а потом его взгляд упал на грудь, и в его глазах вспыхнул неприкрытый, животный интерес. — Серьезно накачала... Красиво.
Его грубость и простота теперь вызывали не только отвращение, но и животный страх. Он хотел меня, а я не могла ему ничего дать, не рискуя быть разоблаченной самым ужасным образом.
Вера отреагировала иначе. Ее взгляд стал более томным, более влажным.
— Диан... — она протянула руку, словно желая потрогать, но потом смущенно опустила. — Ты стала такой... сексуальной. Это пирсинг? — ее голос дрогнул от возбуждения.
Она видела в этом подтверждение моей «особенности», моего ухода в некую новую, смелую женственность. Она не знала, что каждое изменение — это
Мои любимые Юля и Наташа