клеймо, шрам, поставленный моим тюремщиком. Я стояла между ними — между грубым желанием парня, который видел во мне тело, и влюбленным томлением девушки, которая видела в мне родственную душу. И оба они были слепы. Оба не видели клетки, долговых расписок, шрамов под одеждой и того немого ужаса в моих глазах, который давно уже стал моей второй натурой. Я была идеальной куклой. И все более жалкой и одинокой.
Сергей мастерски играл роль «доброго и чуткого отца» перед моими одногруппниками и преподавателями. Когда кто-то из девушек в вузе, выпучив глаза, спросил о моей внезапно изменившейся груди, он вздохнул с показной отеческой заботой:
— Дочка очень комплексовала после той старой травмы. Ну, знаете, гормоны… Врачи сказали, что импланты помогут и с психическим состоянием. Я как отец не мог отказать. Лишь бы дитя было счастливо.
Они кивали, умиляясь такой «отцовской любви». Никто не видел, как его рука сжимает мую попку под столом, пока он говорит это, и как в его глазах горит холодный огонь.
Он выкладывал мои фото в те самые закрытые блоги Фото в новом лифчике, подчеркивающем неестественную упругость и размер силикона. Фото в костюме горничной, с покрасневшими от пирсинга соска, проступающими под тонкой тканью.
И пошли заказы. Богатые, ухоженные мерзавцы, такие же, как он, из его круга, начали интересоваться «услугами» его воспитанной куклы. Они хотели, чтобы я «поработала» у них горничной. За большие суммы.
Сергей, конечно же, согласился. Теперь у меня появились «подработки». Он возил меня к ним в разные дни, как на работу. Я говорила Вадиму и Вере, что помогаю отцу с его «бизнесом» — развожу документы, работаю с клиентами. Они кивали, особо не вникая.
Реальность была на сотню порядков мерзостнее.
Меня привозили в особняки. Я переодевалась в пошлый, откровенный костюм горничной — короткое платьице с глубоким вырезом, чулки с подвязками, кружевной фартук. И начинала «убираться».Picture background
Один из них, толстый, лысеющий мужчина лет пятидесяти, любил, чтобы я мыла полы на коленях, прямо при нем. Он сидел в кресле, попивая виски, и смотрел, как я ползаю, как тряпка скользит по паркету, а юбка задирается, открывая кружевные трусики и татуировку с инициалами Сергея.
— Подойди сюда, девочка, — хрипел он, когда уставал наблюдать.
Я подходила. Он грубо притягивал меня к себе, засовывал руку мне в трусы и начинал пальцами входить в меня сзади, прямо через ткань, пока я стояла, сгорбившись и стиснув зубы.
— А теперь, горничная, убери и это, — он указывал на свой вздувшийся член.
Я опускалась на колени на холодный паркет. Запах его кожи, смешанный с дорогим парфюмом и потом, заставлял меня давиться. Я брала его в рот. Он стонал, держа меня за затылок, и двигал моей головой, заставляя глубже принимать его. Кончал он мне обычно на лицо или на грудь. Потом с удовлетворенным видом смотрел, как я дрожащими руками вытираю его сперму с силиконовой груди тем же фартуком.
— Молодец. Убирайся дальше.
И я продолжала убираться, с липкой, засыхающей на коже спермой, чувствуя, как внутри все немеет от отвращения и бессилия.
Другой клиент любил «проверять качество уборки». Он заставлял меня раздеться догола и лечь на только что заправленную постель. Потом он выливал на меня дорогой коньяк или мед и начинал слизывать его с моего тела, с моих новых, проколотых сосков, с татуировки на лобке, а потом грубо входил в меня сзади, прижимая лицо к простыням.
Сергей ждал меня в машине. Он забирал деньги, бросал мне влажную салфетку, чтобы я стерла следы, и вез домой. Никаких вопросов. Никаких эмоций. Я была его инвестицией, которая наконец-то начала
в общаге на реальных событиях