затянулась.Я чувствовал, как по спине бегут мурашки, а сердце бьётся где-то в горле. Я хотел сказать "нет". Кричать, протестовать, отрицать. Но вместо этого губы сами разомкнулись и выдохнули: —Да.
Мой собственный ответ поразил меня. Он был тихим, но чётким, лишённым дрожи. Это было признание, вырвавшееся из самых потаённых глубин, о существовании которых я боялся себе признаться. И в тот миг, прозвучав вслух, оно принесло не стыд, а странное, щемящее облегчение.
И в тот миг, прозвучав вслух, оно принесло не стыд, а странное, щемящее облегчение. Словно камень, годами давивший на грудь, внезапно сдвинулся с места.
— Иди подмойся, — его голос, низкий и властный, вернул меня в реальность. — Не люблю грязи. Душ там.
Он указал направление своей огромной ладонью. Широкий халат на нем распахнулся, обнажив мощную, покрытую темными волосами грудь. В этом жесте была небрежная, почти звериная естественность, от которой перехватило дыхание.
На ватных ногах, не смея и думать о возражениях, я поплелся в указанном направлении. Мой путь лежал через гостиную, где обычная софа была уже превращена в широкое ложе — аккуратно застеленное, с парой чистых подушек. На журнальном столике рядом демонстративно, почти вызывающе, стояли два предмета: небольшой, но солидный вибратор из темного силикона и внушительный флакон с лубрикантом. Картина была настолько откровенной и продуманной, что не оставляла сомнений — хозяин не просто предполагал, он знал и заранее готовился к тому, как будут развиваться события.
В душевой царила стерильная, почти хирургическая чистота. Все блестело, пахло свежестью и хвойным гелем. На нагревательной полотенцесушиле видело пушистое полотенце с ярлычком — новое, никем не использованное.
Струи горячей воды омывали тело, но не могли развеять туман в голове. Мысли путались, цепляясь за абсурдность происходящего, но тело уже жило своей собственной, обособленной жизнью, повинуясь не логике, а глубинным инстинктам.
Внезапно дверь приоткрылась без стука. В проеме, опершись о косяк, стоял он.
Я инстинктивно сжался, пытаясь прикрыться руками, почувствовав внезапный, жгучий стыд.
— Ты что, стесняешься своего тела? — в его голосе прозвучала легкая, почти издевательская усмешка. — Убери руки. Дай посмотреть.
Приказ прозвучал спокойно, но с той неоспоримой интонацией, что не предполагала возражений. Руки мои опустились сами собой, предательски послушные. Его взгляд, тяжелый и изучающий, скользнул по мне с головы до ног — медленно, обстоятельно, без тени смущения. Так оценивающе, так подробно меня не разглядывал еще никто и никогда. Под этим взглядом кожа загоралась румянцем, но внизу живота, вопреки всему, зарождалась и росла горячая, настойчивая пульсация. Это унижение, эта откровенность — меня заводила.
— На душе висит насадка, — бросил он, прерывая молчание. — Хорошенько промойся. Всё.
И, уже выходя, обернулся: —Давай не долго. Я тебя жду.
Дверь прикрылась, оставив меня наедине с гулом воды и громким стуком собственного сердца. Ожидание повисло в воздухе, густое, сладкое и пугающее.
Я торопливо вытерся грубым махровым полотенцем, с трудом совладав с дрожью в пальцах. Завернувшись в ткань, как в кокон, я осторожно приоткрыл дверь и сделал шаг в гостиную. Меня била мелкая дрожь, предательски выдавая внутреннюю бурю. Наверное, тряслись не только руки, но и губы.
Моему взору открылась картина, от которой кровь застыла в жилах, а потом ударила в голову горячей волной. На разложенном ложе полулежал ОН. Мощный, волосатый, подобный высеченной из гранита статуе. Абсолютно голый. Его тело, покрытое темными узорами волос, дышало силой и спокойной уверенностью. Одна его рука лениво поглаживала упругий живот, другая — сжимала начинавший подниматься толстый, внушительный член, наливаясь кровью и силой на моих глазах.
«О боже! — пронеслось в голове, и в висках застучало. — Мне конец». Ноги стали ватными,
Чрные розы