продумал. Юридически я была абсолютно чиста и одновременно абсолютно в его власти.
— Я не хочу… — прошептала я, и по щеке предательски покатилась слеза, оставляя дорожку в тональном креме.
— Хотеть — невредно, — отрезал он, и вся его напускная легкость исчезла. Голос стал низким и жестким, как сталь. — Встать. Взять ручку. Подписать. Сейчас. Или я начинаю звонить.
Пальцы обхватили прохладный пластик ручки. Я посмотрела на строчку «Диана Сергеевна С.» — он уже придумал мне фамилию.
— Подписывайся, сучка. Распишись за свою новую жизнь, — прошипел он у меня над ухом, приблизившись сзади. Его руки легли мне на плечи, сжимая их так, что кости затрещали. — Ты думала, это игра? Думала, перехитришь меня? Я из тебя человека сделал. Вернее, женщину. А теперь ты будешь ее доигрывать. До конца.
Я вздохнула. Последний вздох Дани. И вывела на бумаге дрожащими, неровными буквами: «Диана С.».
Ручка выскользнула из пальцев и упала на пол.
— Молодец, — он хлопнул меня по ягодице, жестко, по-хозяйски. — Теперь иди приведи себя в порядок. Через час у нас первая фотосессия. Нужно сделать несколько материалов «до» для твоего дневника трансформации. Наши подписчики это обожают. Он взял папку, бережно, как важный документ, и вышел, оставив меня одну на кухне с остывшим кофе и с ощущением, что я только что подписала себе пожизненный приговор. Приговор, по которому Данила официально умер. Осталась только Диана. Его собственность. Его проект. Он развернулся, и прежде чем я успела что-то понять, его губы прижались к моим. Жесткие, требовательные. Они пахли дорогим кофе и мятной жвачкой, за которой скрывался привкус чего-то чужого, властного. Мне стало противно, желудок сжался в комок. Я застыла, не отвечая, позволив ему просто владеть моим ртом, как вещью.
Он отстранился, внимательно изучая мое лицо. На моих губах осталось ощущение его слюны, липкое и неприятное.
— Надо привыкать целоваться, Диана, — произнес он спокойно, без укора, как констатацию факта. — Твоим будущим… поклонникам это понравится. И мне тоже.
Он провел большим пальцем по моей нижней губе, стирая помаду, которую сам же заставил меня нанести утром.
— Ведешь себя как деревянная. Но ничего, раскрепостим. Поехали.
Машина ждала у подъезда. Он открыл мне дверь, снова с этой показной, театральной вежливостью, которая была унизительнее прямого хамства. Я села, подобрав под себя складки юбки — короткой, кожаной, одной из тех, что он купил. Она оголяла колени и часть бедра.Мы ехали молча. Я смотрела в окно на мелькающие панельные дома, на людей, которые шли по своим делам. Они были свободны. У них были свои проблемы, но они могли выбирать. У меня не было ничего. Даже мое молчание и ненависть принадлежали ему.
Студия оказалась в полуподвале невзрачного здания. Внутри пахло краской, пылью и ладаном. Сергей говорил что-то бородатому фотографу в растянутом свитере, тот кивал, бросая на меня оценивающие взгляды.
— Раздевайся до трусов, — бросил Сергей мне через плечо, уже обсуждая свет. — Начнем с самых простых ракурсов. Нужно зафиксировать твою… исходную точку.
Я замерла. Фотограф, пахнущий потом и травкой, ухмыльнулся.
— Стесняется, да? Ничего, щас быстро отойдет.
Мне пришлось снять платье. Воздух холодными мурашками пробежал по оголенной коже. Я стояла посреди комнаты в одних только трусиках и поясе целомудрия, стараясь не смотреть на мужчин, которые обсуждали меня, как товар на аукционе.
— Повернись боком. Да, так. Грудь вперед. Таз подбери. — Командовал Сергей, а фотограф щелкал затвором. Вспышки слепили, оставляя темные пятна в глазах. — Хорошо. Теперь спиной. Покажи линию бедер.
После съемки Сергей достал из бардачка машины конверт с моими документами. Паспорт, диплом, медкарта.
сладкая мука