здравствуй уважаемый читатель! Эта история не до слабонервных, здесь не будет сисек, но...
Утро. Холодный ветер, словно чье-то болезненное дыхание, пронизывал насквозь, а дождь, то моросящий, как слезы потерянного ребенка, то хлесткий, как удар хлыста, хлестал по лицу. Призрачное мерцание неоновой вывески бара – пульсирующее красное сердце в серой, как пепел, пелене – приковало ее взгляд.
Она со злостью ударила кулаком по старой, скрипучей кофемашине, стоящей за стойкой своего бара. Металл отозвался глухим стоном, словно от боли. Кофемашина, казалось, дышала ей в унисон, выплевывая пар, похожий на вздохи обреченных.
Остановилась. Словно вросла в мокрый асфальт, впитав в себя всю меланхолию этой ночи. Застыла, вглядываясь в свое отражение в витрине – искаженное, пульсирующее, словно живое. Помада, некогда дерзко-красная, теперь растеклась акварелью по лицу. Пряди волос, выбившиеся из прически, напоминали черные нити, которыми кто-то неумело вышил ее тревоги. Влажные дорожки слез на щеках, словно маленькие речки, стекающие в бездну.
«Страшилка», – промелькнуло в сознании, как зловещий эпиграф к этой ночи. И тут же, откликаясь на эту мысль, захотелось снова разрыдаться. Еще час назад ее рвало в каком-то темном, сыром дворе, где такси казалось недостижимой звездой. Пришлось идти пешком, подставляя лицо промозглой стихии, которая, казалось, пыталась смыть с нее все, что осталось.
И вот она здесь, у бара. Неоновый ореол, словно нимб безумия, окутывал ее. Легкое пальто, которое не сковывало движений, потому что под ним – не было ничего. Ни трусиков, ни лифчика. Только тонкий, старенький ошейник на шее, как якорь, удерживающий ее от полного падения, как знак отречения от мира, который причинял боль. И розовый детский браслет на запястье, такой же, как те, что лежат на кассе в любом супермаркете, – хрупкое напоминание о невинности, которую, возможно, уже не вернуть. Она нежно поцеловала его, почувствовав знакомую шероховатость пластика, словно он был единственным живым существом в этом мире. Спрятала в рукав, как драгоценную тайну, как последнее утешение.
Медленно развернула ладошку. На безымянном пальчике блеснуло золотое колечко – символ, который еще недавно казался вечной крепостью. Теперь – лишь отягощающий груз, ржавый якорь, тянущий на дно. Без тени сожаления, без колебаний, она сняла его и, не глядя, выбросила. Оно улетело недалеко, словно обреченное, затерявшись в сумерках, в дымке дождя. Она уже не смотрела. Ее взгляд был направлен куда-то вглубь себя, в ту пустоту, которая теперь зияла в ее груди.
Она опустилась на мокрую лавочку, словно приземляясь на осколки времени. Подняла воротник пальто – не для тепла, а для того, чтобы спрятать в нем свое ускользающее «я». Закуталась посильнее, ощущая, как холод не просто проникает сквозь тонкую ткань, а прорастает в ней, словно корни какого-то неведомого ледяного цветка.
Порывшись в сумочке, которая казалась бездонной пропастью, она извлекла пачку сигарет. За всю ночь – всего две. Год без дыма, год без огня. Как будто время тоже было на паузе. Чиркнула зажигалкой. Подкурила., и в темноте вспыхнул крошечный, но такой яркий, самодостаточный огонек. Он жил своей жизнью, пульсировал, словно пойманное в ловушку сердце. Она долго смотрела на него, пытаясь разглядеть в нем не просто пламя, а забытые отражения, трещины в зеркале прошлого, то самое важное, что потерялось где-то между «сейчас» и «тогда».
Терпкий дым, словно ядовитый пар из забытого алхимического котла, наполнил легкие, заставив закашляться. Но она снова затянулась, и в этом движении была отчаянная, грация. Что-то от той, кого она когда-то знала, от той, чье отражение теперь мелькало в ее глазах, как манекен, лишенный души. Она начала вспоминать. Потрескивание дров в камине – словно шепот вечности.
Снова без тебя