Звонкий, безудержный смех – как эхо разбитой посуды. Этот дурацкий, веселый смех, который звучал так заразительно, что казалось, он мог растворить саму реальность.
Эти вечные гости. Гости, которые приходили и уходили, оставляя после себя лишь пыль и отголоски своих жизней. Постоянные гости в доме, где так хотелось тишины и покоя, где хотелось быть только вдвоем, в тишине, без лишних звуков. Она встряхнула головой, пытаясь прогнать эти навязчивые образы, словно избавляясь от стаи черных бабочек, заполнивших ее сознание.
Обернулась и посмотрела сквозь витрину внутрь бара. Похоть. Ложь. Чувства, искаженные до неузнаваемости, словно гротескные лица на картинах. Как все знакомо. Она не была здесь долгое время, и, возможно, никто уже не вспомнит ее – стертый силуэт на фоне чужих жизней.
Но она, та, из прошлого, помнила.
Она помнила тот день, тот миг, те всплески счастья, что рвались изнутри, словно птицы из клетки. То тепло, переполняющее ее сердце, словно чашу, до краев наполненную вином. Все зря. Вся жизнь наизнанку. Все наоборот.
Думала она, делая очередной «космический» коктейль посетительнице, чье лицо расплывалось в тумане ее мыслей.
Стало нестерпимо холодно. Не снаружи, а внутри. Холод, пробирающий до костей, до самой души.
Войти?
Да.
В шуме бара, где реальность и вымысел сплелись в причудливый узор, словно на картине Дали.
«Ань, ты ужасная дура», – за баром, прозвучал внутренний голос, резкий и беспощадный, как удар молотка по стеклу.
Она встала. Медленно, словно выходя из глубокого сна, развернулась лицом к входной двери. Ее пальцы, словно ищущие опоры, коснулись прохладной металлической ручки.
Чуть потянула на себя. И тут же, словно из другого мира, донеслись звуки смеха и музыки. Запах алкоголя, пота и чего-то еще, неуловимого, но знакомого. Эти запахи, которые когда-то были для нее домом, – прибежищем, убежищем, тюрьмой.
Она смотрела в окно, сквозь полупрозрачное марево дыма и смога – окно, которое само по себе было порталом в искаженную реальность. Там, на улице, в глубине переулка, бьется сердечко – ее чужое, родное, такое хрупкое, что казалось, готовое рассыпаться от одного лишь взгляда. Безумная волна подкатывала к горлу, готовая вырваться наружу, разорвать ее на части и сгинуть вместе с ней в этой серой мгле.
Но рука, которая так хотела освобождения, не смогла преодолеть силу двери – не двери бара, а двери самой себя. Она осталась прикована к мокрому асфальту, как камень, брошенный в бездну. Рука запустила себя в карман, словно забираясь в тайник души. Отошла от входа. Достала из кармана маленькую деревянную дудочку. Обычную, детскую, словно вырезанную из забытого сна. Положила ее на лавочку – подарок для улицы, для ветра, для дождя. Развернулась и молча пошла прочь, оставляя за спиной не только бар, но и часть себя.
– Ты ведьма, – прозвучал голос, мягкий, но с оттенком печали, словно эхо из забытого прошлого, которое никак не отпускало. – Случилось так, как ты и пророчила. – Я одна. Пустая. Никому не нужная. Лживая.
В баре, словно время вдруг замерло, растягиваясь в бесконечность, раздался глухой удар. Бутылка, ударившись о щипцы для льда – острые, как лезвия судьбы – оголила края стекла. Холодная смерть, прислонившись к пульсирующей на нежной шее артерии. Еще чуть-чуть, еще миг – и под острым лезвием показалась алая, липкая влага, как роса на лепестках смертельного цветка.
Она стояла в надежде, нет, даже в мечте, что та, другая, вернется. Что она ее спасет, выдернет из этой петли времени. Но, видимо, тщетно. Комок в горле мешает дышать, но теперь уже не зачем. А может, успеет? А может, все наладится? Рука сжимает горло сильнее, и холод в ступнях, словно
На грани лета