Новость повисла в воздухе не произнесённой вслух, но от этого не менее тяжёлой и оглушительной. Она витала в каждом взгляде, в каждой неестественной паузе, в зелёном оттенке кожи мамы по утрам.
Официально вердикт врача прозвучал через неделю. Мама вернулась из поликлиники с маленькой белой справкой в руке. Она не плакала, не смеялась. Она просто стояла посреди гостиной, сжав в пальцах этот клочок бумаги, и смотрела в пустоту. В её глазах читался не шок, а какая-то обречённая, горькая ясность.
Сергей подошёл к ней первым. Он не стал обнимать её, не стал поздравлять. Он просто взял у неё из рук справку, бегло просмотрел её и кивнул, как бухгалтер, проверяющий счёт. «Всё правильно, — произнёс он ровно. — Срок совпадает».
Его слова прозвучали как приговор. «Срок совпадает». С тем временем, когда он был только с ней. До того, как начал брать меня. До того, как всё перевернулось.
Мама подняла на него глаза. В них не было радости. Была тихая, бездонная обида и вопрос, который она не решалась задать. «Серёж...я... мне уже за сорок. Это же... не запланированно...»
Он положил руку ей на плечо. Жест был не нежным, а собственническим. «Всё будет хорошо.Я позабочусь. Обо всех».
Его взгляд скользнул по мне, стоявшей в дверном проёме, и в нём читалось ледяное торжество. Его план, его извращённая мечта, обретала плоть. Буквально.
С того дня атмосфера в доме снова переменилась. Теперь мы были не странным треугольником, а... чем-то совсем уж не поддающимся определению.
Мама словно ушла в себя. Она берегла себя, больше лежала, пила витамины, купленные Сергеем. Но её отношение ко мне стало ещё более обострённым, почти болезненным. Она могла подолгу смотреть на меня, а потом внезапно расплакаться или, наоборот, порывисто обнять, прижав мою голову к своей груди, которая скоро должна была налиться молоком.
«Ты моя девочка, — шептала она мне в волосы, и в её голосе звучала какая-то отчаянная нежность. — Мой второй шанс. Всё будет по-другому. Всё будет правильно».
Она говорила это будущему ребёнку? Или мне? Словно стирая грань между нами окончательно.
Сергей же стал ещё более властным и сосредоточенным. Теперь он опекал нас обеих — маму и меня — с холодной, безжалостной эффективностью. Он следил за её диетой, за моими «уроками», за тем, чтобы мы принимали прописанное — она витамины, я — свои таблетки.
По вечерам он часто усаживался между нами на диване. Одной рукой он мог гладить мамин ещё плоский живот, а другой — моё колено, мою руку. Его прикосновения к ней были ритуальными, к мне — оценивающими. Он сравнивал. Он выстраивал свою иерархию.
«Скоро у тебя будет сестрёнка, — говорил он мне как-то раз, его пальцы сжимали мою налившуюся грудь через тонкую ткань блузки. — Или братик. И ты должна будешь помочь маме. Показать, как быть хорошей девочкой».
Его слова дышали такой извращённой, гнетущей интимностью, что у меня перехватывало дыхание. Он видел нас не как мать и дочь, а как двух своих жён — одну зрелую, носящую его ребёнка, другую — юную, только что сформированную им по своему вкусу, его главный проект.
Мама, казалось, не замечала этой игры. Она была поглощена своей беременностью, своими страхами и надеждами. А может, просто не хотела замечать. Она приняла его условия. Приняла меня. Приняла ребёнка. Её мир сузился до этой квартиры, до этих трёх людей, связанных друг с другом самыми порочными и самыми прочными узами на свете.
А я смотрела на её растущий живот и чувствовала странную, горькую зависть. Она носила в себе его ребёнка. Его законного наследника. А я... я была
Mass Effect