молочная ферма откроется. Двух кормилиц хватит на целый посёлок».
Мама фыркает, слегка смущённая, но польщённая. Она проводит рукой по своему животу.
«Вот вырастим сначала твоего наследника, а потом будем о фермах думать».
«Одного наследника мало, — парирует Сергей, и его глаза снова на мне. — Нужно думать о продолжении рода. О династии. — Он отхлёбывает воду. — Алёна, кстати, очень на тебя стала похожа. Как думаешь, у неё будет такая же... плодовитость?»
Воздух за столом застывает. Мама замирает с поднесённой ко рту ложкой. Она смотрит на меня, и в её глазах мелькает что-то сложное — осознание, лёгкий ужас, странная, извращённая гордость. Она видит свою молодую копию. И слышит, как её любовник говорит о ней, как о будущей матери.
Я опускаю глаза в тарелку, чувствуя, как горит всё лицо. Его намёки — это иглы, вонзающиеся в самую суть наших новых отношений. Он не даёт нам забыть, кто мы есть на самом деле. Мать. И дочь. Его женщины. Связанные с ним самым тесным, самым порочным образом.
«Сергей, что ты такое говоришь при ребёнке, — находит в себе силы выдохнуть мама, но её протест звучит слабо.
«Какой же я ребёнок? — вдруг слышу я свой собственный, новый, высокий голос. — Я уже почти взрослая».
Я поднимаю на него глаза. И вижу в его взгляде не шутку, а молниеносную вспышку одобрения и... голода. Я сыграла свою роль. Я приняла правила его игры.
Он медленно улыбается, и его улыбка обещает что-то бесконечно соблазнительное и пугающее.
«Вот именно. Почти взрослая».
«Серёж, ну что ты... Она же выглядит как девочка, но... — мама мотнула головой в мою сторону, —. ..вряд ли она такое может. Несмотря на то, что почти взрослая. Это же... не так работает».
Она сказала это, смущённо отводя глаза в свою тарелку, краснея до корней волос.
Мамины слова повисли в воздухе, хрупкие и наивные, как стеклянная нить. Они были попыткой вернуть хоть какую-то видимость нормальности, оградить меня, её «девочку», от слишком взрослых, слишком жёстких реалий.
Она произнесла это с такой трогательной, материнской уверенностью в незыблемости законов биологии. Она всё ещё пыталась втиснуть нашу уродливую, прекрасную реальность в рамки обычного мира.
Сергей не ответил сразу. Он медленно пережёвал кусок мяса, его взгляд был прикован ко мне. Он изучал мою реакцию — моё пылающее лицо, опущенные глаза, дрожащие руки, сжимающие вилку.
Потом он отпил вина и поставил бокал с тихим, но чётким стуком.
«Лена, милая, — начал он, и его голос был мягким, почти что сочувствующим, но в нём сквозила стальная уверенность. — Ты же врачом не работаешь. Не стоит так категорично судить о том, как что «работает»».
Он обвёл нас обеих своим тяжёлым, всевидящим взглядом — её, с её огромным, плодоносящим животом, и меня, с моей юной, только что расцветшей грудью.
«Мир устроен сложнее, чем нам кажется, — продолжил он, и его слова звучали как проповедь. — Особенно мир... желания. Сильное желание способно на многое. Оно может менять формы. Менять... правила».
Его взгляд снова остановился на мне, пронзая насквозь.
«Алёна очень хочет быть настоящей женщиной.Полностью. Во всех смыслах. Правда, Алёна?»
Это был не вопрос. Это было публичное заявление. Признание, вырванное у меня под пристальным взглядом обоих.
Я не могла вымолвить ни слова. Я могла только кивнуть, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы стыда и гордости одновременно.
Мама смотрела на нас — на него, говорящего эти безумные вещи, и на меня, подтверждающую их своим молчаливым согласием. Её лицо выражало полную растерянность. Она больше не пыталась спорить. Она просто смотрела, как её реальность трещит по швам и перестраивается по прихоти этого
Любовница друга: Артур