всего лишь его красивой куклой, его экспериментом. Но вместе с этой завистью росла и какая-то тёмная, материнская нежность к этому ещё не рождённому существу. К моему брату или сестре. К ребёнку моего отца. И к моей матери, которая, сама того не ведая, стала живым доказательством того, что для Сергея нет ничего невозможного.
Мы были его семьёй. Странной, уродливой, неправильной. Но семьёй. И я знала, что назад пути нет. Только вперёд. К новым изменениям, к новым ролям, к новым жертвам во имя его любви.
Время теряло свою линейность, превращаясь в плавный, почти осязаемый поток метаморфоз. Три месяца. Для мира — миг. Для нас — целая эпоха.
Я сформировалась. Это уже не был вопрос надежд или усилий. Это был факт. Моё тело округлилось, смягчилось, приняло те самые формы, которые я так жадно выписывала в своей тетради. Грудь стала аккуратной «единичкой», упругой и чувствительной. Бёдра и ягодицы обрели соблазнительные изгибы, за которые так любил хвататься Сергей. Но главное — лицо. Овал смягчился, кожа стала тоньше, прозрачнее, черты окончательно утратили мужскую грубость. Я ловила на себе взгляды незнакомых людей на улице — не осуждение, а любопытство. Интерес к симпатичной, немного грустной девушке.
Мой голос. Долгие, изматывающие тренировки с Сергеем дали результат. Он больше не ломался, не срывался на хрипоту. Он стал лёгким, мелодичным, настоящим девичьим голосом. Я слышала его в записи и не узнавала. Это был голос Алёны.
И мама... Мама больше не видела во мне сына. Это произошло не в один день. Это случилось постепенно, как таяние снега. Сначала она перестала называть меня «сынок». Потом её взгляд, когда он падал на меня, стал другим — не матерински-озабоченным, а каким-то... сестринским? Завистливым? Гордым? Сложно было определить. Она видела перед собой молодую версию себя, свою дочь. И она приняла это. Без вопросов, без сомнений. Как будто так и было всегда.
Её собственная трансформация была не менее шокирующей. Беременность изменила её радикально. Живот стал заметным, округлым, она начала носить свободные платья. Но больше всего менялись её груди. Они налились, стали тяжёлыми, огромными, настоящими дойными сосудами 4-5 размера. Они будто тянули её вперёд, меняя осанку, делая её движения более плавными, осторожными. Она вся была воплощением плодородия, зрелой, цветущей женственности. Рядом с ней я чувствовала себя подростком-недоростком.
И вот мы сидим за ужином. Втроём. Как всегда. Но теперь это не просто приём пищи. Это ритуал. Это театр.
Сергей восседает во главе стола, довольный и спокойный, как патриарх, наблюдающий за своим растущим гаремом. Его взгляд скользит с мамы на меня и обратно.
Мама ест с аппетитом, подкрепляя растущего в ней ребёнка. Она рассказывает что-то о работе, но её рассказ прерывается.
Сергей откладывает вилку и смотрит на меня. Его глаза блестят знакомой, опасной забавой.
«Алёна, а передай-ка мне соль, — говорит он, и пауза перед моим именем нарочито затягивается. — Ты же у нас теперь самая проворная. Лёгкая».
Я краснею и протягиваю ему солонку. Его пальцы на мгновение закрывают мои, и он сжимает их чуть сильнее, чем нужно.
«Спасибо, — он улыбается, и его взгляд опускается на мою грудь, отчётливо выделяющейся под тонкой домашней майкой. — Растёшь на глазах. Скоро будешь догонять».
Мама закатывает глаза, но улыбается. Она уже привыкла к его «шуткам». Она не видит в них того, что вижу я.
«Серёж, перестань, она же девочка, стесняется ещё».
«Чего ей стесняться? — он вопрошает с мнимой невинностью, наливая себе минеральной воды. — Красота — это не порок. Тем более такая... семейная. — Его взгляд переключается на мамину грудь. — Я смотрю, у нас тут скоро
Жизнь студента