семейной жизнью. Сергей приходил с работы, мы ужинали. Он мог при мне потрепать маму по её огромной груди, а потом шлёпнуть меня по округлой попе. Она могла жаловаться на тяжесть в спине, а я — на то, что новые туфли натирают ногу. Он выслушивал нас обеих и раздавал указания — ей лечь отдохнуть, а мне — намазать ноги кремом.
Это было безумие. Но это была наша реальность. Я была женой и почти-что-дочерью. Она — матерью и старшей женой. А он — нашим общим мужем, отцом, богом и режиссёром этого спектакля. И где-то в глубине души, под слоем привычки, я начала находить в этом какую-то извращённую, жуткую гармонию. Мы были нужны друг другу. Мы дополняли друг друга. Мы были одной семьёй. Самой странной семьёй на свете.
Мы лежали в его постели, в комнате, которая пахла им, мной и сексом. Его член был всё ещё внутри меня, твёрдый и пульсирующий даже после оргазма, будто не желая отпускать, не желая признавать конец. Его мощные руки обвивали меня сзади, прижимая мою спину к его груди, а его губы были прижаты к моей шее, к тому месту, где пульсировала кровь.
Тишина была тёплой, густой, нарушаемой только нашим синхронным дыханием. И тогда его голос, низкий и спокойный, прорезал эту тишину, как лезвие.
«Скажи мне, Алёна... — он произнёс моё имя с такой интимной протяжностью, что по коже побежали мурашки. — Ты ей завидуешь?»
Я замерла, не понимая сначала, о ком он. Но его следующая фраза всё прояснила.
«Маме. Ты завидуешь тому, что у неё есть?» Его рука, которая лежала у меня на животе, медленно поползла вверх, к моей груди. Его пальцы обхватили одну из них, сжали, заставив меня тихо ахнуть. «Этой... молочной груди? Такой полной, тяжёлой... Налитой настоящим, женским смыслом».
Его слова были иглами, вонзающимися прямо в самое сердце моей новой, хрупкой сущности. Да. Я завидовала. Дико, животно, до слёз. Каждый раз, глядя на её огромные, налитые жизнью груди, я чувствовала свою собственную, хоть и красивую, но бесполезную, «декоративную» грудь.
«Завидуешь тому, что у неё внутри растут дети? — продолжал он, его голос был гипнотичным, как колдовское заклинание. — Мои дети. Мальчик и девочка. Настоящая семья».
Его пальцы начали двигаться, нежно поглаживая мой сосок через влажную от пота кожу. Другая его рука скользнула между наших тел, туда, где мы были соединены, и его большой палец нашёл тот самый, чувствительный бугорок, заставляя меня вздрагивать и непроизвольно сжиматься вокруг него.
«Хотела бы ты... — его губы коснулись моего уха, а дыхание стало горячим и влажным, —. ..быть такой же, как она? Нести в себе жизнь? Кормить своей грудью? Чувствовать, как твоё тело становится домом... моим домом?»
Он не ждал ответа. Он уже знал его. Его вопросы были не для того, чтобы узнать, а для того, чтобы выковать во мне эту мысль, вогнать её в самое нутро, как он вгонял в меня свой член.
«Хотела бы ты... воспитывать нашего малыша? — он нажимал на слово «нашего», делая его особенным, ядовитым, желанным. — Быть для него... мамой? Настоящей мамой?»
Его рука на моей груди сжала сильнее, причиняя сладкую боль, а пальцы между ног ускорили свой движения, водя меня к новому, уже незаслуженному пику. Его член внутри меня начал снова наполняться кровью, приходить в готовность.
«Представь, — он шептал, и его слова сливались с нарастающим наслаждением, — как твоя грудь наливается молоком... как оно капает на твою кожу... как мой сын... или дочь... берёт твой сосок в свой ротик...»
Перекресток судьбы