настолько желанным, что я застонала, выгибаясь в его объятиях. Это было сильнее любого физического ощущения.
«Я... я хочу... — выдохнула я, уже не помня себя, захлёбываясь в волне накатывающего оргазма, спровоцированного одними лишь его словами. — Хочу быть такой... как она... для тебя...»
Он издал низкий, удовлетворённый звук и перевернул меня на себя, не выходя из меня. Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде горел тот самый, знакомый огонь творца, смешанный с новой, тёмной страстью.
Знаю, что хочешь, — прошептал он, начиная медленно двигаться, входя в меня с новой силой. — И я дам тебе это. Всё дам. И детей, Алёна. Моих детей. Ты будешь самой прекрасной матерью на свете. И сейчас твоя дочь растёт в животе твоей матери. Ты, именно Ты вырастить из неё прекрасную дочь».
И он поцеловал меня, и в этом поцелуе была не просто страсть. В нём было обещание. Обещание будущего, семьи, продолжения. Самого страшного и самого сладкого из всех его обещаний. А я, захлёбываясь в его поцелуе и в его толчках, уже видела это будущее. Видела себя на её месте. Воспитывающей и кормящей малыша. И это видение было страшнее и прекраснее любого оргазма.
Его слова вонзились в меня глубже, чем его член. Глубже, чем когда-либо прежде. Они не просто возбуждали — они перестраивали саму реальность, перекраивали её по его чудовищной, гениальной воле.
«...твоя дочь растёт в животе твоей матери».
Воздух перехватило. Мир сузился до этих слов, до его лица над моим, до пульсации там, внизу, где наши тела были едины. Моя дочь. Не абстрактный ребёнок. Не «наш» малыш. Моя. Плоть от плоти моей, выношенная в утробе моей матери. Замысел был настолько извращённым, настолько грандиозным в своей порочности, что сознание отказывалось его вместить. И в то же время... оно вмещало. Оно с жадностью впитывало эту картину, делая её своей.
Он двигался внутри меня медленно, глубоко, и каждое движение будто вбивало в меня эту новую истину. Он не просто трахал меня. Он зачаивал будущее. Наше будущее.
«Ты, именно Ты, вырастишь из неё прекрасную дочь».
Его губы снова нашли мои, и этот поцелуй был уже другим. В нём не было животной страсти. В нём была... печать. Договор. Обещание, скреплённое плотью и слюной. Он передавал мне эстафету. От матери — ко мне. От той, что вынашивает, — той, что будет воспитывать. Его дочь. Мою дочь.
Я закрыла глаза, и картина вспыхнула в моей голове с пугающей яркостью. Не я на её месте. Я — рядом. Я — молодая мать, его молодая жена, с его ребёнком у своей ещё не тронутой беременностью груди. А она... она рядом. Бабушка. Старшая жена. Отдавшая свою дочь на воспитание своей же дочери. Мы — три поколения женщин, связанные одним мужчиной, одной кровью, одной судьбой.
Это было не страшно. Это было... неизбежно. Естественно, как смена времён года. Как закон природы, написанный специально для нас.
Оргазм, нахлынувший на меня, был не взрывом удовольствия, а тихим, всепоглощающим потопом принятия. Это была не судорога тела, а капитуляция души. Я обвила его руками, впиваясь ногтями в его спину, не желая отпускать, желая, чтобы этот момент, это обещание длилось вечно.
Он кончил молча, вогнав себя в меня под корень и замерши, и я почувствовала, как его тепло заполняет меня, будто запечатывая договор. Моя дочь. Семя было посеяно. Не в моё лоно, но в моё сознание. И оно уже начало прорастать.
Он рухнул на меня, тяжелый, потный, настоящий. Его дыхание выравнивалось. Мы лежали так, сплетённые, и я знала — ничего прежнего уже не будет.
Сережа, Сереженька