Утро десятого дня было серым и безразличным. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, был плоским, лишённым теней, будто сама природа не знала, как реагировать на вчерашнее. Дима не спал. Он провёл первые часы рассвета, методично обзванивая таксопарки, пока не нашёл нужного диспетчера — сонного, раздражённого мужчину, которого удалось разговорить парой уместных намёков на «потерянные вещи» в машине.
Адрес был получен. Простой, ничем не примечательный. Но для них он прозвучал как приговор. Или как приглашение.
Он зашёл в её комнату без стука. Она спала, скомкавшись в том же чёрном платье, с засохшими слезами на ресницах и размазанной тушью. Выглядела она не развратной богиней, а сломанной, уставшей женщиной. Он сел на край кровати и тронул её за плечо.
«Мама. Проснись.»
Она открыла глаза, и в них мгновенно вспыхнула паника, быстро сменившаяся тяжёлым, похмельным осознанием реальности.
«Мама, ты понимаешь, чему вчера стали свидетелями, » — сказал он, его голос был ровным, без эмоций, как у следователя, зачитывающего протокол. Он не спрашивал. Он констатировал. — «Это ведь Маша. Твоя сестра. И Денис с Игорем.»
Он сделал паузу, давая этим именам, этим родственным связям, ударить по ней с новой силой. Игорем и Денисом были сыновья Маши.
«И они... трахают свою мать, твою младшую сестру, мою тетю.»
Она медленно села на кровать, отводя взгляд. Она поняла это ещё вчера, в тот самый миг, когда свет фонаря выхватил знакомые черты. Но тогда это был просто шоковый удар, оглушающий и бессмысленный. Сейчас, в холодном утреннем свете, это знание обрело плоть, детали, ужасающую конкретику. Её сестра. Её племянники. Четверо презервативов.
Она закрыла лицо руками, но не заплакала. Её плечи не тряслись. Она просто сидела так несколько секунд, дыша глубоко и неровно. Потом опустила руки. Её лицо было странно спокойным, почти отрешённым. В её глазах читалась не моральная ярость, не осуждение, а что-то куда более сложное и тёмное.
«Да уж...» — выдохнула она, и в её голосе прозвучала усталая, циничная усмешка. Она посмотрела в окно, на серое небо. — «Надеюсь, им хорошо втроём.»
Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и неприличные. Это не было осуждением. Это было... признанием. Почти завистью. Она не сказала «как они могли», «это ужасно», «надо что-то делать». Она пожелала им хорошо провести время. В этом простом, шокирующем признании рухнула последняя стена её собственного лицемерия. Если то, что делала её сестра с сыновьями, могло быть «хорошо», то и её собственные игры с Димой переставали быть чем-то из ряда вон выходящим. Они становились просто... вариантом. Альтернативой.
Она посмотрела на Диму, и в её взгляде уже не было прежнего страха или стыда. Был холодный, расчётливый, почти сестринский интерес.
«И что мы будем с этим делать?» — спросила она, и её голос приобрёл новую, опасную твёрдость.
Она больше не была жертвой. Она стала соучастницей. Игра входила в новую, непредсказуемую фазу.
Уголок рта Димы дрогнул в едва заметной ухмылке. Её реакция, этот циничный, почти одобрительный отклик на разврат её собственной сестры, была лучше, чем он мог ожидать. Стены рушились с приятным грохотом.
«у меня есть идея, мама, » — произнёс он, его голос приобрёл низкий, заговорщицкий оттенок. — «Сходи сегодня к ним. Наведайся как ни в чём не бывало. Спроси, как дела, что вчера делали... Но нет.» Он сделал паузу, давая идее созреть, наслаждаясь моментом. — «лучше сходите с ней в бар, тётя Маша когда пьяненькая, слишком болтлива. Идите в бар, что возле их дома. «Подвал», кажется? Тёмный, уютный. Напои её хорошим вином. Она сама всё выложит, все детальки. Без всякого давления.»
Послушница