родной, открой нам ещё бутылочку шампанского, а?» — её голос был хриплым, пьяно-ласковым. — «Для закрепления результата.»
Он молча кивнул и направился на кухню. Он слышал, как они, обнявшись, ковыляют следом, их смех становился всё громче и развязнее. Он достал из холодильника бутылку, откупорил её с громким, праздничным хлопком и поставил на стол вместе с двумя бокалами. Затем, сделав вид, что уходит, он остановился в тени коридора, став невидимым свидетелем.
Он не вмешивался. Он наблюдал. Сначала они просто пили, болтали о чём-то своём, их речь становилась всё более бессвязной. Потом тётя Маша, разгорячённая алкоголем и откровенностью, начала что-то эмоционально рассказывать, жестикулируя. Мама слушала, её взгляд стал томным, оценивающим. Она провела рукой по волосам сестры, успокаивающе, ласково.
И тогда что-то щёлкнуло. Тётя Маша вдруг замолчала, посмотрела на сестру долгим, влажным, совсем не сестринским взглядом. Она медленно, как во сне, сползла со своего стула и опустилась на колени к маме. Одной рукой она обвила её шею, притягивая к себе, а другую, смело, без стеснения, запустила ей под блузку, лаская и сжимая её грудь через тонкую ткань бюстгальтера.
Мама не сопротивлялась. Наоборот, её голова запрокинулась, и из груди вырвался тихий, похотливый стон. Она сама наклонилась навстречу.
Их губы встретились. Это был не сестринский поцелуй. Это был долгий, глубокий, откровенно сексуальный поцелуй, со звуком встречающихся губ и языков. Тётя Маша жадно мяла грудь сестры, её пальцы впивались в упругую плоть.
Дима стоял в дверях, затаив дыхание. Его собственное тело отозвалось на это зрелище мгновенной, болезненной эрекцией. Он смотрел, как его мать и её сестра, две зрелые, пьяные от похоти женщины, забыли обо всём на свете, предаваясь взаимному разврату прямо на кухне, среди остывших чашек и пустой бутылки шампанского.
Через сорок минут после начала этого спектакля он всё ещё стоял там, наблюдая, как поцелуй перешёл в нечто большее. Тётя Маша теперь уже совсем распахнула мамину блузку, её губы опустились на обнажённую грудь, а её собственная юбка задралась высоко, обнажая упругие бёдра и тёмную полоску трусиков. Мама, задрав голову, стонала, вцепившись пальцами в волосы сестры.
Он не сказал ни слова. Он просто смотрел, документируя каждую деталь для своей тёмной коллекции. Охота удалась. И добыча оказалась куда более сладостной, чем он мог представить.
Шум из кухни сменился более приглушёнными, но оттого не менее отчётливыми звуками, доносящимися из коридора. Тяжёлое, пьяное дыхание, прерывистый смех, шаркающие шаги. Две тени, переплетённые в один комок, проплыли мимо его двери в направлении её спальни. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком.
Наступила короткая тишина, которую почти сразу же разорвали новые звуки. Приглушённый, но ясный стук каблуков о пол — кто-то скинул туфли. Шуршание ткани — платье, скользящее по телу и падающее в бесформенную кучу. Затем — тихий, влажный звук поцелуя, переходящий в сдавленное, похотливое женское повизгивание.
Дима замер у своей двери, прислушиваясь. Он не видел, но его воображение, подпитанное адреналином и только что увиденной сценой, дорисовывало каждую деталь с пугающей чёткостью.
Послышалось глухое падение на кровать, сопровождаемое счастливым, пьяным вздохом. И потом... потом началось самое главное. Тихие, но отчётливые звуки ласк: шлёпок открытой ладони по упругой плоти, сдавленный смех, сменяющийся стоном. А потом — те самые звуки, которые свели бы с ума кого угодно. Мокрые, чавкающие, ритмичные звуки сосания. То губы и язык одной женщины работали над грудью другой, то спускались ниже, к самому сокровенному. Временами доносился низкий, гортанный стон тёти Маши, явно означавший, что её рот чем-то занят, а ей самой в это время что-то делают пальцами или языком. Это была симфония взаимного пьяного
Орловские партизаны