Аркадий Степанович... рогоносец по обоюдному согласию?
«Так что не думай, что ты владеешь какой-то страшной тайной, мой мальчик, — заключила она, и в её улыбке было что-то хищное. — Ты просто стал частью нашего с мужем спектакля».
Через несколько дней вернулся Аркадий Степанович. Он действительно выглядел возбуждённым и помолодевшим. Едва переступив порог, он схватил Диляру в охапку и они, смеясь, удалились в её апартаменты. На следующий день, за завтраком, Диляра, сидя у него на коленях и кормя его с ложечки виноградом, небрежно бросила:
«А наш Саша, кстати, стал свидетелем моего свидания с Максимом. Подслушивал под дверью, маленький извращенец».
Аркадий Степанович повернул ко мне своё спокойное лицо. В его глазах не было ни гнева, ни стыда. Лишь лёгкая усмешка.
Я только молча кивнул, чувствуя себя полным идиотом.
«Ну, раз ты такой внимательный зритель, — продолжал Аркадий, — то получай свой гонорар». Он достал из кармана пиджака, висевшего на стуле, ещё один тугой конверт и протянул мне. «За молчание. Хотя, какое уж тут молчание, — он хохотнул, — теперь ты наш соучастник!»
Я взял конверт. Деньги снова были щедрыми. В голове зашумело: я не просто слуга, я — соучастник их странных игр. Мне платят за то, чтобы я был свидетелем. Я подумал, что устроился просто великолепно: минимум обязанностей, максимум денег. Жизнь удалась.
Эта мысль крутилась у меня в голове весь день, пока я с сияющей улыбкой начищал туфли Госпожи. Я даже насвистывал. Богатый слуга — куда лучше нищего студента.
Вечером Диляра вызвала меня в ту самую комнату с лавкой в цокольном этаже. Я шёл, предвкушая, что, возможно, сегодня мне снова придётся присутствовать при наказании Аркадия, и сжимал в кармане новый конверт.
Но в предбаннике никого, кроме неё, не было. На лавке лежали не мужские брюки, а знакомые прутья, замоченные в деревянном ведре. Сама Диляра была в строгом чёрном кожаном корсете и сапогах до колен. В руках она держала не розгу, а тяжёлую, отполированную до блеска кожаную плеть.
«Раздевайся и ложись, раб», — её голос был ледяным.
Меня будто обдали кипятком.
«Госпожа?.. Но за что?»
«За твоё наглое любопытство, — отрезала она. — Ты думал, я всерьёз поверила в твоё «я ничего не подслушивал»? Ты стоял под дверью и слушал, как твоя Госпожа отдаётся другому. Ты получал от этого удовольствие. Ты нарушил субординацию. Ты, раб, позволил себе вторгнуться в моё личное пространство без моего прямого приказа. Деньги, которые тебе дал муж, — это его благодарность. А сейчас ты получишь моё отношение к твоему поведению. Двадцать ударов плетью. Ложись».
В её глазах горел такой холодный гнев, что все мои недавние мысли о «лёгкой жизни» испарились. Я сглотнул комок в горле и, дрожащими руками, стал раздеваться. Осознание пришло мгновенно и было горьким: все деньги, что я получил, придётся отрабатывать. Буквально — своей шкурой.
Первый удар плети обжёг мою спину так, что я взвыл. Это была несравнимо более жгучая и глубокая боль, чем от розог.
«Молчи! — крикнула Диляра. — И считай!»
Второй удар пришёлся чуть ниже. Третий... четвёртый... Я плакал, кусая губы, пытаясь сдержать крики. Каждый удар был не просто физическим наказанием. Это было напоминание: я — раб. Никакие деньги не отменят моего положения. Напротив, они лишь приковывают меня к ногам этой женщины ещё крепче.
После десятого удара она остановилась.
«Ну что, Саша? Всё ещё думаешь, что устроился хорошо? Что ты можешь просто получать деньги, подслушивая свою Госпожу?»
«Нет... нет, Госпожа Диляра... Простите...» — хрипел я, чувствуя, как по ягодицам струится кровь.
Наша Маша