И я начала трясти ей. Медленно, чувственно, заставляя плоть плясать под шелком.
— Ну что, сынок?— мой голос потерял всякую материнскую мягкость, в нем теперь звучала только хриплая, пошлая страсть.— Видишь эту жирную, сочную жопу? Видишь, какая она красивая?
— Она вся трясется, сучка дрожащая!— выдохнула я, и в голосе моем прозвучал мат, грубый и манящий.— Просится на хуи! На большие, молодые хуи! Видишь?!
Я продолжала трястись, мои движения становились все более неистовыми, отчаянными. Я смотрела ему в глаза, шепча про свою задницу и посасывая его хуй: взгляд был шокированным, возбужденным до предела, он смотрел на меня, как на привидение, на богиню разврата. Его член был готов взорваться.
—Мамочка...— простонал он.
—Молчи, — прошипела я, снова беря его в рот, уже почти без техники, просто с дикой, животной жадностью, глубя себя им до самого горла, давясь, но не останавливаясь. А моя попа все танцевала перед ним, маня, обещая, умоляя.
Я чувствовала, как он приближается к краю. Его пальцы сжали мои волосы так, что было больно. Его тело напряглось в дуге. И в этот самый момент я оторвалась от его члена, вся в слюнах, и, глядя ему прямо в глаза, полные слез от нахлынувшего удовольствия, прошептала похотливо и жалобно, срываясь на мат:
—Антон... сыночек... видишь, как она хочет? Моя жопа... она так хочет, чтобы ее выебали. Вы все... ты и твои друзья... Мамочка жадно хочет кончить на ваших молодых, крепких хуях. Кончить так, чтобы забыть свое имя... Ну же...
Я сосала его с новой силой, с отчаянием и яростью, глубже, сильнее, до самого основания, чувствуя, как он упирается мне в горло. А моя задница, моя проклятая, ненасытная жирная жопа, не прекращала своего похабного танца.
Я крутила ею, будто пытаясь высечь искру, влево, вправо, описывая восьмерки в воздухе, потом резко поднялась еще выше на цыпочки, оттопыривая ее так, что шелковый халат съехал, обнажив края моих черных кружевных трусиков. Смотри, сынок, смотри, как твоя мама умеет, — хрипло прошептала я, отрываясь от его вспученного члена нитью слюны, соединяющей мои губы с его головкой.— Видишь, какой ошметок? Вся в жиру, вся трясется, а?
Я шлепнула себя по округлой плоти ладонью, и густой, сочный звук эхом разнесся по комнате. От этого по моей спине пробежала судорога наслаждения. Она с ума сходит одна, понимаешь?— мой голос срывался на мат, низкий, хриплый, абсолютно чуждый тому, каким я говорила с ним еще вчера.— Видишь, как она дрожит?
И она действительно дрожала, бугрилась от каждого моего движения, от каждого похабного слова, которое я вбрасывала в пространство между нами.
—Она так хочет... она хочет, чтобы ее отымели. Чтобы вы, молодые крепкие пацаны, заставили ее забыть, как ее зовут. Чтобы твои друзья...— я снова наклонилась к его члену, облизывая только самую чувствительную головку и он застонал, запрокинув голову на подушку.— Представь... твой друг, этот... ну, высокий, спортивный... как его... Юра?
Я знала, о ком говорю. Я видела этого Юру— широкоплечий, с насмешливыми глазами, который всегда смотрел на меня чуть дольше, чем нужно.
—Представь, как он сейчас бы зашел...— я продолжила, снова взяв Антона в рот, но уже не глубоко, а лишь на пару сантиметров, играя им, лаская губами.— Увидел бы эту картину... мамочка друга, в крошечном, коротком халате раком, сосет своему же сыну... а жопа у нее так и ходит ходуном, вся мокрая...
Я почувствовала, как по внутренней поверхности моих бедер потекла струйка возбуждения. Я была насквозь мокрая, сок с моей киски капал на простыню, оставляя темные, неприличные пятна.
Трах тебедох (сказал старик Хатабыч)