контроль.— Вся течет... вся горит... Эта жирная жопа заплыла от бездействия, ее нужно хорошенько размять... выебать до дыр... чтобы она помнила свое место.
Я снова начала свой танец, уже более размашисто, более развратно, чувствуя, как горит моя кожа, как кружится голова от этой игры, от власти, которую я над ним имела, и от полного собственного унижения, которое лишь подстегивало меня.
—Ну же, сынок... скажи, что позовешь их...— я умоляла его, уже почти плача от желания, срываясь на матерный, грязный шепот, в котором тонуло все материнское.— Скажи, что отдашь свою мамашу на растерзание... что заведешь их в эту комнату и покажешь, какая у тебя шлюха-мать... которая кончает от одной мысли о том, как на нее набросятся молодые хуи...
Я чувствовала, как его тело содрогнулось. Его руки, сжавшие простыни, побелели в костяшках. Его живот напрягся. Он был на краю. И я была там же.
—Кончай, сынок... кончай маме в рот... а потом позвони им...— закричала я, уже не в силах сдерживаться, тряся перед его глазами своей обнаженной, сочной попкой, которую так и хотелось шлепнуть, укусить, заставить кричать от боли и наслаждения.— Позвони и скажи, что тут ждет одинокая, похотливая жопа, которая хочет, чтобы ее выебали!
Я почувствовала, как его член содрогнулся у меня на языке, пульсируя в предвкушении, и я знала, что он близок. Мои губы плотно обхватили его головку, влажные и горячие, а моя ладонь ритмично скользила вверх и вниз по его стволу, в такт моим соблазняющим движениям. Схватка-расслабление. Схватка-расслабление. Я наслаждалась каждой его реакцией, каждым сдавленным стоном, вырывавшимся из его груди.
—Видишь, сынок?— мой голос был низким, хриплым от напряжения и желания, густо замешанным на отборном мате. —Видишь, как эта жирная шлюшья жопа трясется? Она вся изнывает, сука, с ума сходит... просится на большие, молодые хуи.
Я мычала, не выпуская его член изо рта, и эти звуки, приглушенные его плотью, были еще более унизительными и возбуждающими. Я погружалась все глубже в роль, отрешаясь от всего, кроме животной жажды.
—Она вся трясется, гляди! — я почти кричала, отрываясь от него на секунду, чтобы мой голос прозвучал громче и грязнее, прежде чем снова взять его в рот. —Она так хочет, чтобы ее отправили в нокаут! Чтобы ее рвали, блядь, до самого кишечника!
Я снова занырнула к его основанию, давясь, но не останавливаясь, мои пальцы впились в его бедра.
—Сыночек, милый... позови их, — заныла я жалобно, но опять с матерной, просящей интонацией. —Папы не будет, целых два дня... почему бы не собрать друзей? Пусть придут... Пусть увидят, какая у тебя мамаша-шлюха....Я жадно хочу, блядь, кончить на их хуях.
Я чувствовала, как его тело напряглось до предела, как затрепетало под моими губами. Его руки вцепились в мои волосы, уже не пытаясь оттолкнуть, а только прижимая сильнее, глубже. Он был на грани, и я вела его туда, используя свое тело как оружие, свой стыд как топливо.
—Да, сынок, кончай... кончи для мамочки, — прошептала я, глядя на него снизу вверх, и мои глаза, наверное, полные безумия и похоти, стали последней каплей.
Его тело выгнулось, и он с громким, сдавленным криком излился мне в горло. Я принимала все, глотая с жадностью, с каким-то животным, блядским инстинктом, ощущая, как пульсирует его член, и тряся своей попкой в такт этим последним, затухающим спазмам. Это была моя победа. Моя власть.
Когда он окончательно ослабел, откинувшись на подушки с тихим стоном, я медленно отпустила его, облизнула губы и, все еще стоя раком с оттопыренной жопой и спиной, посмотрела на него.
Сочный куни..