придёт следующий. Палачи играли с её страхом: само ожидание удара порой было хуже боли.
К полудню кнут сменили на иное. Ей связали ноги, обвили бечевкой грудь до такой степени что они налились кровью, связали бёдра, руки и причудливой вязью обвили живот и спину. Во рту так же был вставлен расширитель, который не давал слюне скапливаться внутри неё. Ей подвесили и оставили висеть вниз головой. Кровь прилила к голове, уши загудели, и каждый вдох давался с трудом. Она пыталась вырваться, извивалась, но только сильнее резала себе кожу о верёвки.
Через пятнадцать минут её освободили. Её тело рухнуло на пол и её сразу подняли на ноги, кровь хлынувшая вниз к ногам резко отдалась болью по всему телу. С неё сняли расширитель и в этот момент один из мучителей помахал перед её лицом игрушкой для собак в виде кости. Он отбросил её в сторону и что-то сказал на незнакомом ей языке.
Глаза Алисы расширились в ужасе от осознания того, что от неё требуют. Она взглянула на насмешливые лица охранников и поняв, что пощады не будет обреченно, насколько позволяли веревки поползла на коленях за ней. Взяв её в рот, она закрывая глаза от унижения, понесла её к мужчине. Когда она передала её мужчине в руку, он погладил её по голове и снова отбросил игрушку в сторону. Так продолжалось ещё некоторое время. Алиса носила кость охраннику, пока ему не надоело и он не ушел.
Алисе принесли еду и питье. Жажда вернулась быстрее, чем вчера. Когда её бросили обратно на пол, язык прилипал к нёбу, губы потрескались. Перед глазами снова появилась миска. Она ненавидела её — ненавидела саму себя за то, что вчера прикасалась к ней губами. Но тело требовало, и она снова наклонилась. Металл ошейника звякнул, когда она опустилась ниже. По её щекам слёзы, губы расширились в желании расплакаться.
В этот раз ей не помешали. Никто не вошёл, никто не ухмыльнулся. Но от этого было даже хуже — она чувствовала, будто невидимые глаза всё равно следят за ней в темноте.
К вечеру начались вопросы он лидера, который всё таки пришел и начал с интересом её разглядывать. Голос за спиной был ровным, почти спокойным:
— Кому ты служишь?
Она молчала. Ей казалось, что сможет выдержать. Но пальцы сжали её лицо, заставили смотреть прямо в его глаза. Там не было злобы — только холодный интерес.
Её ударили. Снова. И снова. Слёзы выступили сами, но слова не пришли.
Ночь встретила её безмолвием и леденящей слабостью. Она лежала на сыром полу, едва шевеля губами, и повторяла про себя одно и то же: Я выдержу. Но где-то глубоко внутри это звучало уже не так уверенно, как вчера.
Она проснулась не от звука — от пустоты. Боль стала фоном, привычной. Кожа на спине и руках уже не жгла — она как будто перестала принадлежать телу. Ошейник висел тяжёлым грузом на шее, цепь звенела от малейшего движения. Она лежала неподвижно, и только дыхание — короткое, рваное — выдавало, что она ещё жива.
Когда дверь открылась, она даже не подняла головы. Звуки шагов казались далёкими, как будто происходили в другой комнате. Но руки всё же дёрнули цепи, подняли её. Взгляд её был пуст, в глазах — тусклый блеск.
Сегодня пытка началась мягче, чем раньше. Её не били сразу. Сначала долго держали в темноте, подвесив, — просто так. Тело ныло, суставы болели, но хуже всего было ожидание.
Потом снова удары. Но теперь она не кричала — не из гордости, а потому что не было сил. Только тихие выдохи
Наваждение