и дрожь по всему телу. Слёзы текли сами, без рыданий.
Когда её спустили, руки уже не держали. Она опустилась на колени, не сопротивляясь. Вода в миске стояла на том же месте, что и раньше, — она пила её, не поднимая глаз, как автомат.
Вечером пришёл допрос. Голос был всё таким же спокойным:
— Ты ведь понимаешь, что это бессмысленно. Скажи нам — и всё закончится.
Алиса смотрела в пол. В голове шумело, слова мучителей тонули в этом шуме. Она хотела сказать «нет», но губы не слушались. Вместо этого сорвался только хриплый звук.
И тогда что-то внутри неё щёлкнуло. Не сломалось до конца — но хруст был слышен. Она подняла глаза и впервые за эти дни не встретила взгляд мучителя вызовом. Там был только страх и усталость.
Она молчала, но внутри себя знала: завтра она уже не сможет так молчать. Я не скажу всё. Но скажу хоть что-то, — мелькнуло в голове. И эта мысль была страшнее боли.
Ночь пришла незаметно. Она сидела у стены, обхватив колени, и смотрела в пустоту. Боль больше не была главным врагом. Главным врагом стало ощущение, что она перестаёт быть собой.
Внезапно Алиса услышала снаружи громкую ругань. Голоса спорили, и среди них особенно выделялся женский — резкий, возмущённый. Потом послышались быстрые шаги, и тяжёлая дверь её камеры распахнулась.
В проёме появилась женщина. Алиса сразу узнала её — ту самую, которую видела в своём сне, но до конца не понимала, почему её образ так прочно засел в памяти. Женщина нахмурилась, поджала губы и, сокрушённо качая головой, тихо приговаривала:
— Бедненькая... Эти изверги совсем не сдерживались, что же они с тобой сделали...
Она подошла мягким шагом, и её интонации разительно отличались от холодных голосов палачей. В руках у неё была маленькая склянка и чистая ткань. Женщина присела рядом, осторожно коснулась плеча Алисы, словно проверяя, не отдёрнется ли та.
— Тсс... спокойно, всё хорошо, — продолжала она, почти шепча, — я не причиню тебе боли.
С неожиданной для пленницы лёгкостью она расстегнула замки на наручниках и осторожно сняла с Алисы цепи. Кожа под ними была в подтёках, и каждый её жест отзывался болью. Женщина аккуратно поднесла к её спине ткань, смоченную мазью, и мягко провела по кровоточащим полосам. На раны опустился прохладный слой, и боль чуть отступила, уступив место жгучему покалыванию.
— Вот так, — ласково говорила она, — потерпи немного... Я помогу тебе встать на ноги. Ты ведь сильная девочка, я вижу. Но им не нужна твоя смерть.
Алиса молчала, глядя на неё затуманенным взглядом. Женщина чуть улыбнулась: “Я знаю, тебе страшно. Но если ты будешь со мной честна... всё это закончится. Я обещаю.”
Она продолжала смазывать её спину и руки, приговаривая слова утешения и что-то прикрикнула мужчинам, отчего они покинули комнату. Женщина неторопливо закончила обработку ран, убрала склянку и ткань, а потом помогла Алисе сесть. От этого простого жеста по телу пленницы прошла странная волна — непривычное чувство заботы.
— Вот так... видишь? Уже легче, правда? — тихо сказала она и поправила прядь волос, прилипшую к лицу Алисы.
Та хотела отстраниться, но сил не хватало. И странным образом это прикосновение оказалось не таким отталкивающим, как ей казалось ещё вчера.
— Ты должна понимать, девочка, — продолжила женщина мягким тоном, — я не из них. Я против того, что они делают. Но у меня нет власти всё изменить. Я могу только облегчить твои страдания.
Алиса молчала. Слова будто вязли в горле.
Женщина вздохнула, поднялась и прошлась по комнате, словно нарочно оставляя паузы, давая Алисе время обдумать её фразы. Потом
"Помогла сестре!" (ответ на письма)