Сьюзан проснулась от собственного стона. Темнота комнаты была густой, как смола. Она вцепилась в простыню, пальцы дрожали. Между ног пульсировало — тупое, настойчивое, почти болезненное тепло. Что это было? Обрывки сна мелькали в голове: чья-то спина, покрытая каплями воды, низкий смех, шепот... Шепот? Нет, только ощущение теплого дыхания на шее. Она сглотнула. Детали распадались, как мокрый песок.
Она попыталась успокоить дыхание, прижав ладонь к низу живота. Тепло лишь усилилось, волной прокатившись по внутренностям. Бесполезно. Пальцы сами собой скользнули под резинку пижамных штанов, нащупали влажную, горячую кожу. Она закусила губу, пытаясь сосредоточиться на движении — быстром, требовательном. Трение пальцев о набухший бугорок вызывало искры за закрытыми веками, но желанный пик все не приходил. Напряжение росло, превращаясь в мучительное сверление. Она вдавила пальцы глубже, пытаясь найти тот самый момент, но тело лишь отвечало спазмом, не давая облегчения.
Мысли путались. Обрывки сна — спина в каплях воды, шепот — смешивались с другим, острым воспоминанием. Мать. Холодное утро восемь лет назад. Пустая кухня. Та записка на холодильнике, приколотая магнитом с надписью "Париж". Ее почерк, всегда такой изящный, превратившийся в колючие строчки: "Устала от серости. От вашей вечной "заботы". Он моложе и знает, чего я хочу. Не ищите". Сарказм каждой буквы жег, словно кислотой. Серость? Забота? А отец, который потом рыдал в спальне, приглушая звук подушкой? Сью вдавила пальцы глубже в себя, злость подстегнула движения. Но оргазм снова ускользал, оставляя лишь тупую пульсацию и горький ком в горле. Она сдалась, отдернув руку. Влажность между ног казалась обвинением. Неудачница. Как мать сказала бы с презрительной усмешкой.
Отчаяние гнало ее с кровати. Ноги дрожали, когда она ступила на прохладный паркет. Нужно что-то холодное. Душ. Холодная вода смоет этот липкий жар, эту проклятую неудовлетворенность, которая сжимала горло туже, чем слезы. В голове пульсировали обрывки сна – вспышка смуглой кожи, шепот, обещающий что-то запретное, и странное чувство безопасности, которого она не узнавала. Она кралась по коридору, прислушиваясь к тишине дома. Отец должен спать. Думая о нем – о его усталых глазах за ужином, о том, как он поправил ей одеяло перед сном – она почувствовала знакомое тепло в груди, смешанное с горечью за его одиночество. Почему он не ищет собственного счастья? Почему все только для нее?
Свет из-за не прикрытой двери она замечает сразу – узкая щель в темноте коридора, вытянутый прямоугольник желтого света от лампы над зеркалом в ванной. Она замерла. Затем звуки – не такие какие должны быть в три часа ночи в пустом доме. Не журчание воды. А влажные причмокивания, глубокие вздохи, низкий мужской стон, который она никогда не слышала от отца. Сердце Сьюзан колотилось как бешеное в клетке грудной кости, кровь гудела в ушах, заглушая все. Она подошла ближе, прилипнув к прохладной стене, и осторожно заглянула в щель.
Картина ударила ее как физическая сила. Николас стоял лицом к стене под душем, мощные руки опирались о кафель. За ним, плотно прижавшись, стоял молодой, стройный мужчина с темными, мокрыми от воды и пота волосам. Его бедра ритмично двигались вперед, глубоко входя в отца Сьюзан. Вода стекала по их спинам, подчеркивая мускулы и трепетание кожи. Руки парня скользили по животу Николаса, вверх к соскам, щипая их нежно, потом вниз, лаская выпуклость живота, но сознательно избегая его напряженного члена. Николас откинул голову назад на плечо любовника, его глаза были закрыты, рот приоткрыт в беззвучном стоне удовольствия. Его собственные руки тянулись назад, пальцы впивались в мокрые бедра парня, притягивая его еще ближе, глубже с каждым
Золотые пески .часть седьмая. Грех.