был не покрытый короткими волосиками холм, а скорее блестящая от влаги расселина, как будто грузин умудрился языком расколоть гору на две половинки, пытаясь добраться до родника. Лицо Георгия тоже было мокрым, как будто он пытался оттуда напиться. Именно туда, в центр расселины, грузин нацелил свою толстую трубу, держа одной рукой и нависнув над мамой. Немного поводив из стороны в сторону, как будто ища правильный путь, он надавил тазом и провалился внутрь:
— Аааааа! – заорала мама, и неожиданно для меня, вдруг обхватила грузина руками, как будто пытаясь притянуть к себе. Ногти её впились в его бока:
— Ой, господи! Ой, господи! - громко вскрикивала она, а грузин раз за разом макал свою колотушку ей промеж ног.
— Тугая какая! Ничё-ничё! Сейчас привыкнешь, - говорил он, при этом.
А я не мог понять, что при этом чувствую. Было подсознательное ощущение какой-то неправильности происходящего. Но, наверное, из-за того, что я не знал тогда ни о сексе, ни об изменах – это была не ревность, не возбуждение, ничего из подобных чувств. Скорее что-то подобное я испытывал, когда папа разрешил дяде Вите взять на вечер наш новый телевизор. Видно было, что папа волнуется за телевизор и это волнение передалось и мне. Из-за этого испытывал какое-то время неприязнь к дяде Вите. Вот и сейчас, по маминому лицу совсем не казалось, что ей делают что-то плохое, скорее даже наоборот. Но вот недоверие к Георгию и его действиям появилось. Из-за этого хотелось проконтролировать, что именно он пытается делать с мамой, а главное для чего.
Мама, тем временем, продолжала выть, а вот Георгию его позиция не очень нравилась. Ноги приходилось постоянно держать полусогнутыми, и он скомандовал:
— Раком! – сказал он.
— Что? – вынырнула мама из своего крикливого транса.
— Раком, - повторил Георгий, и видя, что мама непонимающе смотрит на него, принялся сам переворачивать женщину и ставить перед собою на колени.
Не думаю, что мама была настолько дремучей, что не знала даже названия этой позиции. Наверное, она просто была слишком пьяной и погруженной в собственные мысли. Впрочем, мне остаётся лишь догадываться.
Георгий поставил маму раком поперёк кровати и снова нацелил головку члена ей между ног. Теперь мне было видно ещё лучше. В красной щели между волосатых пирожков зияла тёмная дыра. Именно к ней грузин поднёс член и надавил. Пирожки послушно разошлись в стороны, пуская толстый член:
— Ой, мамочки! – выдохнула мама и ствол грузина исчез в ней сразу наполовину.
— Ох, хорошо! – сказал грузин и принялся то вталкивать член в маму, то почти полностью выдёргивать его обратно.
Когда он вытаскивал член, кожа вокруг маминой дырки немного вытягивалась наружу вслед за членом, как будто не хотела его выпускать из себя. А когда впихивал внутрь, то вроде как упирался во что-то внутри, мама охала и подавалась вперёд. В какой-то момент мама завыла на одной ноте, затряслась и упала лицом на кровать.
— Люблю русских шлюх! – сказал вдруг грузин, продолжая раскачиваться позади мамы.
— Шлюха ты Валюха! Люблю таких эбать. Муж дома ждёт, ребёнок спит, а она тут на хyе скачет.
— Гоша, ты чего? – мама растерянно замерла, не понимая резкого перехода любовника.
— Давай, давай! Работай, шалава! Солью тебе, потом болтать будешь....
Мама стянула задницу с продолжающего торчать грузинского члена, уселась на кровать и уставилась на любовника снизу-вверх, не понимая, что произошло и как на это реагировать. Георгий никак не мешал ей принять это положение, с интересом энтомолога рассматривая новый экземпляр в своей коллекции:
Женщина и девочка. Часть 4