вылетать какие-то ошмётки и облеплять мамино лицо. Иногда они стекали и падали на её плечи или грудь, но в основном всё же продолжали висеть на скорчившемся мамином лице. Мама попыталась возмутиться, но как только открыла рот, как очередной белёсый сгусток влетел прямо туда. Поэтому она сочла лучшим выходом просто продолжать сидеть, зажмурившись и плотно сжав губы.
— Ух, красивая! – с широкой улыбкой сказал Георгий, разглядывая получившуюся картину.
— Где умыться можно? – спросила мама, продолжая сидеть с закрытыми глазами и морщась от запаха.
— Нинада умыться! Щас! – грузин принялся водить постепенно теряющим упругость членом по её лицу, то размазывая субстанцию, то со смачными шлепками хлопая и разбрызгивая липкую массу ещё сильнее.
А моя строгая мама, способная прикрикнуть на меня или папу, спокойно сидела перед Георгием и сносила эти шлепки. Лицо выражало брезгливость, но вот ничего, чтобы прекратить издевательства, она не делала.
— Молодец! Хорошая девочка! Моя девочка! За это можно и выпить! – я думал, он протянет стакан с вином маме, но Георгий одним глотком осушил его сам, похоже, поздравляя себя с новой победой.
Член его ослаб, и он перестал водить им по маминому лицу, оставив в покое. Теперь он смотрелся не так угрожающе, а напоминал сардельку. Мама открыла глаза. Посмотрела на висящий перед лицом член, потом выше, ну ухмыльнувшегося ей грузина:
— Я пойду?
— Нет! Подожди. Я забыл, куда подарок твоему Владику засунул. Давай денег дам сейчас, сама купишь, что он любит. Ты же лучше знаешь....
— Нет! Не надо денег! – как-то испугано сказала мама.
— Не спорь со старшими. Я лучше знаю, - Георгий отошел к тумбочке и принялся рыться в ней.
А я испугался, что мама сейчас выйдет из домика Георгия, доберётся домой и не увидит там меня, или чего хуже поймает меня прямо тут. Поэтому я аккуратно спрыгнул в траву, удостоверившись, что внизу нет предательских веток, и не выходя на длинную, просматриваемую издали, дорожку, отправился к нашему бараку. Дойдя до развилки, посмотрел назад, но мама всё не появлялась. Может быть спорит, брать ли ей деньги, а может и ещё чего. Тогда я спрятался за сосной и продолжил смотреть вдоль тропы.
Свет в домике Георгия так и не погас. Никто не появлялся. Но вот спать хотелось неимоверно. Вернее, я перешел в то состояние, которое я бы сейчас назвал «дурняк», это когда хочется спать, но ты по каким-то причинам этого не делаешь. Мозг переходит в новый для себя режим – соображает медленно, тупо, но появляется какая-то баранья упёртость в его правоте. Вот и сейчас, казалось бы, уже решил идти спать, так спи, но нет – я твёрдо решил, что рвану домой в тот момент, когда увижу возвращающуюся маму. Стоял и пялился на тусклый свет фонарей, освещающих парковую дорожку.
Стоял, наверное, с полчаса, а потом и вовсе, так же, прячась за кустами, двинулся снова к деревянному коттеджу Георгия. То, что мама в ближайшее время никуда не выйдет я понял ещё на подходе:
— А! А! А! – ритмично доносились до меня её вскрики.
Поэтому, уже не таясь, я забрался на свой наблюдательный пункт у окошка и заглянул внутрь. Похожую позицию я уже видел. Мама снова стояла на коленях на кровати. Только теперь не поперёк, а вдоль неё. Платье, которое в прошлый раз было скомкано на талии, теперь полностью исчезло и ничего не скрывало плавных линий обнаженного женского тела. Само тело стояло раскорячившись, с широко разведёнными коленями и прижатой к одеялу грудью. Вверх торчала одна белая задница. И вот об эту
Крошка