этот уют, сквозь благодарность, что разрывает мне грудь, пробивается холодное, неумолимое знание.
Я смотрю на Лизу, но вижу не ее, а мрачный силуэт грядущего дня. После английского. Словно отмеченная красным дата в календаре моего личного ада. И я знаю, что пойду. Не потому, что я силен, и не потому, что нашел в себе скрытые резервы. А потому, что слаб. Потому что та «тьма» — не выдумка. Она — часть ландшафта моей души. Болото, в которое я проваливаюсь, когда силы покидают меня. И этот цикл — очищение у Лизы и последующее падение к Артему — кажется вечным. Я — Сизиф, катящий собственное достоинство в гору, чтобы вновь и вновь наблюдать, как оно срывается вниз.
Лиза дает мне все, что может. Она — мое спасение, мой свет, моя единственная причина не сломаться окончательно. Но она не может пройти этот путь за меня. Не может вытащить ту часть меня, что добровольно остается в той комнате в общаге, потому что считает это справедливой платой, своим крестом, своей постыдной, но неотъемлемой правдой. Наша любовь, такая чистая и странная, существует в одном измерении. А моя сделка с дьяволом — в другом. И они никогда не пересекутся.
Я осторожно поворачиваюсь и смотрю на ее спящее лицо, озаренное светом утреннего солнца из окна. Оно так безмятежно, так прекрасно. В этот миг я люблю ее сильнее, чем когда-либо. И от этой любви становится невыносимо горько. Горько от осознания, что я, ее Лерочка, ее нежный, чувственный Валера, снова и снова стану Валероном. Грузом, который ношу сам, и который с каждым разом становится все тяжелее. Конца этому пути не видно. Есть только дорога, вымощенная моим страхом, его властью и ее безграничным, пронзительным состраданием, которое, кажется, единственное и держит меня на этом свете. Я закрываю глаза, пытаясь запомнить это мгновение покоя. Оно должно будет растянуться до конца дня. До после английского.
В офисе.