тонким ароматом. Верониколай увидел её голый пупок и не успел ничего подумать, как его хуй мгновенно набух, разогнулся вверх и глухо стукнул его по животу.
Во взгляде Манижи мелькнуло изумление. У бассейна она нарочно дала троечину достаточно времени для сомнений и ожидала его мятежа подготовленной, держа для виду книгу, напрягши все мускулы для решающей схватки, которая и должна была определить раба. Но её удивило то, что её Верочка совсем не собиралась сопротивляться. Манижа разъярилась, желая во что бы то ни было вызвать троечина на единоборство и победить его неоспоримым искусством своих тщательно изученных приёмов. И что же? Вера внезапно возбудилась от её пощёчин! Веру не надо было пленять, она была готовая рабыня.
Манижа решила проверить свои догадки и хрипло приказала:
— Руки! Поворачивайся, руки назад!
Если бы троечин отказался выполнять приказ, она бы провела приём и уложила бы того на ковёр. Но Верониколай послушно повернулся и вытянул руки назад. Манижа покачала головой, схватила верёвку и аккуратно связала Верониколаю запястья. Полюбовалась на его тонкую талию, обвязала её верёвкой и завязала узел между нею и кистями троечина. Потом не удержалась и с восхищением провела ладонями по выступившим углам его лопаток, но сказала сурово:
— На колени.
Верониколай рухнул коленями на ковёр. Его щёки отошли и стали ужасно горячи и болезненны. Он во все глаза смотрел на расхаживавшую по комнате Манижу и не мог насмотреться.
— Ну-ка хватит пялиться на меня, - нахмурилась Манижа, она была не уверена, что правильно понимает значение этих взглядов. — Живо глаза в пол!
Лицо Верониколая сразу же украсили опустившиеся длинные ресницы.
У Манижи уже давно зажглось нечто между ног и как будто светилось изнутри неё ровным сладостным светом. Удаль кружила ей голову, сознание своей силы и власти. Приятно было приобщать к своему могуществу столь красивого человека, присваивать его со всей его красотой. Желание опекать его, заботиться о нём обжигало своей реальностью и выполнимостью прямо здесь, прямо сейчас. А в желании воспитывать раскалялись и рдели неизбежные возможности наказывать. За что наказывать? За проступки, за несоответствие, за бунт непохожести, мятеж инаковости, за неподчинение. Чем Верочка непохожа? Ведь совершенная девушка, что спереди, что сзади, что с боков. Но вот промежность её — что это за странный такой у неё орган? Как она смеет отличаться от Манижи? Как смеет являть свой орган, который является вообще-то знамением власти? Маниже хотелось измять, исцеловать всю эту красоту, доставшуюся ей, исхлестать, воспользоваться ею, познать её, властно выебать, научив покорности перед властью и доказав недействительность её хуя перед хуем Манижи. «Почему она такая невоспитанная?», думала Манижа, «сама по себе она рабыня; но у неё это её предназначение совсем не развито, она совсем не умеет себя вести, чтобы доставлять удовольствие и хозяину, и самой себе.»
— Вот что, Вера, - помолчав, сказала Манижа, - Пошли в сад, покажу тебе пытки. Вставай.
Верониколай, забывшись и собравшись было настроить охабень на упрочнение в голенях, безуспешно елозил ногами по ковру, потом перестал, извинился, качнулся телом в сторону и вспрыгнул самостоятельно. Манижа порозовела, велела Верониколаю идти вперёд по дорожке.
Они вышли в сад. Сахара махнула хвостом и осталась лежать на террасе. За бассейнами оказалась тропинка, она вела в густые заросли, где было темнее, чем возле воды. Верониколай долго шёл по сумраку сада, вспоминая, что вчера он также напрямик шёл по раскалённой пустыне, а позавчера обходил лесничество в Сахаре, а теперь руки у него связаны, он из-за этого возбуждён, и если он сейчас прыгнет и побежит, то сможет освободиться от рабовладелицы, но окажется вновь
Ночь главного выбора.