ягодицы, и добавила, - Этому полезно научиться: терпеть боль моральную так, чтобы оставаться нагим, не покрываться, не защищаться от боли. Твоя нагота, Вера, - это твоя красота и слава твоей госпожи.
Манижа прищурилась и ещё сказала:
— Между нами девочками: что ты думаешь о мужчинах, Вера?
Верониколай не мог сосредоточиться и потому пролепетал первое, что ему пришло в голову:
— Думаю, они мужественные.
— Танцуешь ты, Вера, хорошо. А в суждениях ненадёжна. Или мужчины не захватили себе всю власть в этом мире? Или мужчины не заставляют женщин делать всякие грязные вещи, или не мужчины ебут женщин в пизду и жопу ради собственного удовольствия?
Верониколай, устав сопротивляться дереву, уступил и, набрав воздуха, отдохнул минуту на дне бадьи. Он подумал, открыв глаза и разглядывая мокрые доски с солнечными зайчиками, мерцавшими под водой на дне, что Манижа, кажется, тоже достигла дна в своём мировоззрении. Странно было бы с ней спорить и бесполезно. Но и принять её учение о мужчинах он не мог. Номинально это учение не было антикоммунистическим. Но оно вносило разделение в сплочённость трудящихся. «Стало быть, если осудить мужчин и возвеличить женщин, то это означало вернуться к давно забытому капиталистическому прошлому, когда класс эксплуататоров, будучи сплочён взаимным признанием своих барышей, умело разделял трудящихся, разжигая между ними распри по самым разнообразным признакам. Например, если Манижа предлагает женщинам ненавидеть мужчин, то я в ответ, как честный человек, должен был бы предложить мужчинам ненавидеть женщин. И вот мужчины и женщины ненавидят друг друга, воюют друг с другом, ослабляют друг друга и не хотят соединиться. И капиталисты довольны, что обманули угнетённые массы, разъединили их и натравили одних угнетённых на других угнетённых. Сейчас посмотрим, с чьего голоса поёт моя любовь.»
Верониколай вынырнул и сказал, глядя в глаза Маниже:
— О звезда востока, неужели все девушки, все женщины вашей страны рассуждают о мужчинах, как Вы?
Манижа напряжённо размышляла, ища ответ и не находя его. «Сказать ему, что все женщины так думают — а он скажет в ответ: почему ж вы до сих пор не завоевали себе матриархат?», думала Манижа, «А сказать, что так думают немногие женщины — он спросит, какой шайтан вас такому научил. Не рассказывать же ему про Юсуфа! Юсуф, конечно, хорош и красив, но если сравнивать его с Верой... Да выдержал бы Юсуф ещё такую порку, какую я Вере преподала ныне?» Манижа густо покраснела, и Верониколай, простонав от мучительно-сладкого томления в паху, вновь ушёл под воду.
Манижа молча смотрела на ягодицы Верониколая, на его раскинутые бёдра, пестревшие солнечным искорками, и пыталась увидеть попу троечина так, как её видели мужчины. «А зачем я так гляжу?», подумала вдруг она, «Уж не ревную ли я Веру к её мужикам? Но вот она не с мужиками сейчас, а со мной. Зачем же я силюсь подражать мужикам, если я Вере интересна сама по себе? Я ж не мужик!» Эта мысль ошеломила её своей простотой и очевидностью. Конечно, в характере Манижи было вдосталь мужественности, это было бы неразумно отрицать. Но зачем же связывать эту мужественность с мужчинами природными? Это её собственная мужественность, она её приобрела сама, это мужественность женщины, которая вот уж точно не собирается кому бы то ни было подражать, иначе какая она вообще рабовладелица? Ээээ, да эта Вера просто клад премудрости. Что-то она долго не появляется...
Манижа вскочила, словно ужаленная, молниеносно выдернула нижнюю жердь, рванула, уперевшись обеими ногами в раму, верёвку, уходившую к дереву, создав довольное провисание внутри рамы, отчего верхушка дерева склонилась почти до земли, сунула свою руку в одно
Палочка-выручалочка