жевала и сосредоточенно расхаживала вокруг Верониколая, примеривая на его тело всё новые и новые развёрнутые мотки. Яблоко она просто и естественно всунула в ладонь Верониколаю, пока удерживала узлы и продевала осторожно длинные концы верёвок через уже готовые обвязки. Каждая такая новая обвязка, возникавшая на теле Верониколая, смутно и сладко волновала его, налагая на его чувства всё новые и новые ограничения. Такая многоступенчатая утрата власти над своим телом была ему ранее совершенно незнакома — охабень хотя и сковывал тело в случае аварий или опасностей, но очень быстро ослаблял титановую жёсткую хватку после наблюдения окружающей среды и удостоверения в том, что опасность миновала. Мышцы Верониколая начинали ныть от невозможности развернуться, подвигаться, и это ноющее отупление накрывало, опьяняло, доказывало силу и власть того, кто все эти путы наложил.
Волооким взглядом Верониколай скользил по верёвкам, покрывшим его тело, сравнивал этот покров с приличной одеждой Манижи и находил свое облачение чрезвычайно откровенным и распущенным, отчего исполнялся стыда и возбуждения.
Манижа догрызла яблоко и связала троечину руки за его спиной. Отступила, оценив своё творение, потом задумалась ненадолго. Тряхнула головой и подтолкнула Верониколая к пыточной раме; потянув его за верёвки вниз, заставила его наклониться и лечь животом на бревно. Кора колола ему живот и давила на хуй, и троечин ёрзал, вытягиваясь на цыпочках, в поисках удобного положения. Манижа накинула верёвочные петли на щиколотки Верониколая, пропустив концы через отверстия наверху рамы по разным её углам. Натянув и завязав сначала один конец, а потом и второй, она заставила тем самым троечина развести ноги в стороны и, скользя и продираясь пальцами ног сквозь траву, согнуть колени, так что он повис на бревне вниз животом с поднятыми вверх пятками. Манижа вытащила из парных отверстий рамы толстую жердь и вставила её в другие отверстия, подогнав под согнутые колени Верониколая. Теперь он висел почти головой вниз, задерживаемый от соскальзывания с бревна жердью, пропущенной под его согнутыми коленями. Ягодицы его медленно остывали, и он подумал, что поэтически это можно было бы сравнить с закатом солнца, хотя в его картине был ещё даже не полдень.
Оказалось, что по другую сторону бревна находится большая широкая деревянная бадья, заполненная водой. Кончики свисавших прядей Верониколая уже упали в воду и намокли. Манижа просунула через отверстия рамы в самом низу, ниже бадьи, ещё одну толстую жердь. Верониколай, висящий вниз головой, мог теперь видеть только ноги Манижи. Он смотрел, как она обходит раму, идёт по поляне, разматывая верёвку, а потом, зажав конец верёвки в зубах, лезет на дерево. Все эти обстоятельства выглядели странно, но Верониколай, отходивший от порки, был слишком рад прекращению боли, чтобы беспокоиться о чём бы то ни было.
Манижа прочно привязала верёвку к верхушке небольшого гибкого дерева, а точнее, к нескольким верхним ветвям сразу. Она слезла, спрыгнула на землю, обулась и вновь приблизилась к висящему на бревне Верониколаю. Очевидно, она потянула за верёвку, потому что на его глазах деревце согнулось.
Манижа довольно цокнула языком и тут же Верониколай увидел, как она подтягивает конец верёвки к той верёвочной сетке, что уже была навязана на его голом теле, и делает узел прямо между его грудей, в самой ложбинке, где проходила одна из многослойных обвязок.
Верониколай почувствовал, как верёвка довольно ощутимо тянет его вниз, и от падения его удерживали лишь бревно под животом и жердь под коленями. Подбородком он погрузился в воду и инстинктивно отклонился назад, натянув верёвку, за счёт мышц живота и груди. Верониколай поставлен был в такие условия, где он вынужден был вступить в
Поход за грибами с тетей