соревнование с деревом напротив и гибкости верхних ветвей дерева противопоставить выносливость мышц своего живота.
Манижа, придержав верёвку, быстро всунула в парные отверстия рамы ещё одну толстую жердь, за счёт которой верёвка натянулась ещё сильнее, и Верониколай от неожиданности въехал лицом прямо в бадью и нырнул в воду всей головой. Он двигал руками и ногами, но тщетно, поскольку они были у него все связаны. Ему пришлось вновь напрячь пресс, чтобы отклониться назад, вынырнуть и держать согнутую верхушку дерева силой мышц живота.
— Эту пытку я сама придумала и заказала железному мастеру одному, на верблюде притащили мне за большие деньги, - похвасталась Манижа, усевшись на траву скрестив ноги у передней стойки рамы и водя головой вслед за метаниями троечина, чтобы смотреть ему в глаза, - Называется «беседа на равных». Это я тогда ещё тебя не встретила и потому, когда сама испытывала раму, то глядела вперёд на дерево. Ну, как бы общалась с ним один на один. А теперь, конечно, мы с тобой беседовать станем.
Верониколай, дёргая напрасно руками и ногами, растратил немало сил, прежде чем осознал, что вся нагрузка ляжет на мышцы живота. Он вновь вынужден был нырнуть в воду, чтобы немного отдохнуть, пока хватит воздуха.
Манижа замолчала, подождала, пока троечин вынырнет и распрямится на положенном месте пыточной рамы, и сказала:
— Можно было бы, конечно, опровергнуть: как же беседа на равных, если госпожа сидит себе, а связанная рабыня мучается от пытки? Но дело в том, что здесь-то как раз и тайна! Госпожа, разумеется, свободна. Но рабыня, которая обездвижена да ещё и страдает, тоже становится свободна. Почему? Да потому что ей в её положении уже нет никакого дела до какого-либо ограничения. Ей неважно, что вот она опозорена и унижена. Ей неважно, что она прочно занимает в обществе рабское место. Ей неважно, что о ней подумают, что о ней скажут. Ей так больно после порки и так больно во время пытки, что всё прочее превращается для неё в смешные условности, которые она соблюдать не то что не хочет, да и не в состоянии. Попробуй смотреть мне в глаза при беседе, Вера. Ты поймёшь, о чём я говорю.
Верониколай, ещё два раза крестившийся в воде во время речи Манижи, которую она учтиво прерывала, чтобы дать троечину возможность отдохнуть, и правда, начал сомневаться во многих вещественных началах, которые казались ему ранее неоспоримыми. Он не смотрел на Манижу, считая последние её затеи несправедливыми и нечестными. Живот его был напряжён довольно сильно, мышцы пресса, казалось ему, почти звенели, и это напряжение росло и отдавало в пах, отчего вскоре троечин начал вздыхать от сладостного шевеления хуя.
— Много ли пользы в том, если раб будет служить господину из-под палки? Наказанный раб помышляет в себе, что с ним обошлись несправедливо и жестоко, после чего раб замыкается в себе и даёт обет исполнять лишь самое необходимое для господина, а в беседы с господином решает не вступать, молчать и ожесточаться. Это неправильная позиция, Вера. Конечно, господин не всегда поступает разумно. Но задача раба — воспринимать не своего господина в отрыве от реальности, а воспринимать некий общий образ господина. А вот этот-то общий священный образ как раз прав всегда. Поэтому раб, наказанный несправедливо, должен радоваться, что господин обратил своё драгоценное внимание на него и преподал ему назидание дополнительно, безо всякой вины раба. Раб не только внешне обнажён, знаменуя свою беззащитность, он и внутренне всегда открыт. — Манижа помолчала, глядя на широко расставленные бёдра Верониколая и на его разверстые кверху
Мечта секретарши