которую он так тщательно выстраивал, начала ускользать из-под контроля.
Он представлял ее в центре внимания, но под его режиссурой. А теперь она стояла перед ним — не актриса, а женщина, которая начала писать свою собственную роль.
— Я хотел, чтобы ты была свободной, — наконец сказал он, и его голос был хриплым.
— Но я не думал, что это будет так... реально.
Ирина придвинулась ближе, ее рука легла на его плечо. Она чувствовала его напряжение, его борьбу с самим собой.
— Ты сам говорил, что доверие — это основа. Я доверяю тебе, Алексей.
Я пошла туда, потому что ты меня отпустил. Потому что ты хотел, чтобы я это пережила.
Но я не хочу, чтобы это разрушило нас. Скажи, что мне делать. Скажи, что ты чувствуешь.
Он посмотрел на нее, и в его глазах было все: любовь, страх, желание, ярость. Он взял ее лицо в ладони и притянул к себе, его губы нашли ее губы в поцелуе, который был одновременно нежным и отчаянным.
Это был не тот жадный, собственнический поцелуй, что у костра. Это был поцелуй мужчины, который понимает, что может потерять больше, чем ожидал.
— Я чувствую, что ты моя, — прошептал он, отстраняясь.
— Но я также чувствую, что ты становишься чем-то большим. И это пугает меня до чертиков.
Но, черт возьми, это и заводит.
Ирина улыбнулась, и в ее улыбке была смесь облегчения и новой, неизведанной силы.
— Тогда давай продолжим, — сказала она тихо.
— Но вместе. Не ты за мной, не я за тобой. Вместе.
Они легли на одеяло, глядя на звезды, которые казались ближе, чем когда-либо. Звуки из палатки Тарэка больше не доносились, но их отголоски все еще звучали в сердцах Алексея и Ирины.
Они были на пороге чего-то нового, и этот порог был одновременно пугающим и манящим. Их игра только начиналась, и правила, которые они так тщательно выстраивали, теперь растворялись в песке под звездами пустыни.
2
Утро в пустыне наступило внезапно, как удар клинка. Солнце взошло над горизонтом, окрасив дюны в оттенки розового и золотого, словно огромный художник мазнул кистью по холсту из песка. Воздух был свежим, с легким привкусом соли и пыли, а ветерок, еще не разогретый дневным зноем, шевелил края палаток и развеивал остатки ночного холода.
Верблюды, эти величественные корабли пустыни, стояли неподалеку, фыркая и пережевывая жвачку, их длинные ресницы защищали глаза от песчинок. Лагерь просыпался медленно: Тарэк и его жены уже суетились у костра, разогревая кофе с кардамоном, аромат которого плыл над песком, смешиваясь с запахом дыма и земли.
Алексей проснулся первым, его тело ныло от ночевки на жестком ковре, но это было ничто по сравнению с ноющей болью в душе. Ночь под звездами оставила в нем след — смесь возбуждения и смятения. Он вспоминал поцелуй Тарэка в щеку Ирины, ее сияющие глаза, когда она вернулась, и их собственный поцелуй, полный отчаяния и страсти.
— Вместе, — сказала она.
Но что это значит теперь? Он чувствовал себя на краю пропасти: его фантазия, которую он лелеял месяцами, начала жить своей жизнью, и он не был уверен, что сможет ее контролировать. Ревность жгла изнутри, как раскаленный песок, но под ней тлело что-то темное, примитивное — возбуждение от мысли, что его жена, его Ирина, становится центром чужого желания.
Ирина шевельнулась рядом, ее волосы растрепались по подушке, а лицо, еще сонное, казалось таким уязвимым. Она открыла глаза и улыбнулась ему, протянув руку.
— Доброе утро, — прошептала она, и в ее голосе была нежность, которая на миг развеяла его сомнения.
Они поцеловались, медленно, как будто пытаясь закрепить связь, которая вдруг стала
Я и Рома