сухие, твёрдые. Потом они стали мягче, влажнее. Я ответил. Не знаю, как. Тело ответило за меня.
Потом он взял мои руки, которые висели, как плети, и положил их себе на грудь. Понял? Он сам дал мне себя трогать. А потом сам же и начал раздеваться. Быстро, без лишних телодвижений. Скинул рубашку, потом майку через голову. И вот он стоит передо мной — весь, с этой грудной клеткой, с шрамом над соском, с кожей, пахнущей дымом и дорогим мылом.
И я... я начал целовать. Его грудь. Живот. Дрожащими губами. Как будто прося разрешения. Он позволял. Его руки были на моих плечах — не давя, просто лежали.
Потом он расстегнул свои джинсы. Не мои — свои. Стянул их до колен вместе с бельём. И он был... весь. Голый. Напряжённый. И он сделал это — нежно, стоящего на коленях, взял меня за подбородок, приподнял лицо, и... шлёпнул. Этим самым горячим хуем. По щеке. Не сильно. Но звук был отчётливый. И в тишине террасы он прозвучал как что то само собой разумеющееся.
И я сидел на коленях. Смотрел на него снизу вверх. Видел его взгляд — не злой, не жестокий. А... какой-то понимающий. Он видел. Видел эту голодную сучку во мне с большими, испуганными глазами. Видел, как эта сучка смотрит на него — с обожанием, с мольбой, с готовностью на всё. И по этому личику, по этим накрашенным губам, которые сами просились... как по ним было не постучать, а?
— Сашенька, — его голос был хриплым, но тихим, будто он боялся спугнуть момент. — Ты так красиво держишь спинку... А твои пухлые губки... такие горячие, сука...
И я понял, что он прав. На все сто. Губки... эти дурацкие накрашенные губки недолго сопротивлялись. Сопротивляться было просто глупо. Когда он приставил к ним свою головку — упругую, влажную, почти обжигающе горячую — они просто разомкнулись. Впустили. А глазки... глазки всё смотрели вверх, на его лицо, на сжатые челюсти, на тень, скрывающую его взгляд. А из глубины квартиры, сквозь приоткрытую дверь, уже вовсю доносились звуки. Ленка. Она орала. Сладко, по-кошачьи, без стеснения. А я... а я всего лишь брал в рот член.
И этот мой ротик, который так устал тренироваться на ручке зубной щётки, на нежевых предметах в ванной, когда никто не видел... он работал. Инстинктивно, неумело, но — работал.
— А ротик-то... рабочий у Сашеньки... — его голос прозвучал сверху, с доброй, почти умилённой улыбкой в тоне. И тем увереннее, глубже было следующее движение, заходящее в меня, в горло, вызывающее спазм.
Он бережно, но неотвратимо зафиксировал мою голову руками. Большие ладони, тёплые, обхватили виски, пальцы вплелись в волосы. Наивный. Он думал, я уверенный хуесос! Какой-то опытный, знающий, что делать.
Но я им не был. Вся эта уверенность, весь этот образ — Ленкина работа, тушь, помада и её мамина одежда. Под ними — пацан, который до этого целовался всего пару раз и только с девчонками. Который боялся своего тела, своих желаний. Который сейчас, на коленях, с разорванным на две части сознанием, слышал, как его лучшая подруга трахается в соседней комнате, и понимал, что его собственная глотка заполнена совсем другим.
И от этого осознания — этого жуткого, сводящего с ума контраста — внутри всё обрывалось и цепенело. И в то же время... в то же время какая-то часть меня, та голодная сучка, ликовала. Потому что его руки были твёрдыми. Потому что его стон, когда я, подавившись, всё же нашёл какое-то движение, был низким и искренним. Потому что его слова...
Восьмиклассница