Прошла неделя. Семь дней я ходил по кораблю, чувствуя на себе взгляды. Уже не только голодные и похотливые, а оценивающие, знающие. Весть разнеслась по стальным гротам сухогруза быстрее, чем пожар в трюме. Все знали про русского мальчика в розовой блузке. И все знали, что с ним сделали Рамону.
Как они узнали -для меня загадка. Возможно, Слава, с его тюремным нюхом, почуял на мне чужой, липкий запах подчинения. Возможно, Лёха увидел, как я прячу смятые двадцать долларов в робу. А может, Рамон сам, глупый и надменный, начал хвастаться в курилке, как «приручил русскую сучку».
Я не видел самой драки. Только её итог.
Вечером, когда я вернулся в каюту после смены, Денис сидел на койке и чистил сварочные электроды, счищая шлак тяжёлым, уверенным движением ножа. Его руки были в ссадинах, костяшки разбиты в кровь.
— Больше он к тебе не подойдёт, -сказал Денис, не глядя на меня. Его голос был плоским, как поверхность воды в штиль.
— Кто? -тупо спросил я, хотя всё понимал.
— Этот твой жених. Рамон. Объяснили ему, что наше добро -руками трогать нельзя. -Он поднял на меня глаза. В них не было ни гнева, ни одобрения. Была усталая работа. Как будто он починил сломанный инструмент. -Сказали, что если ещё раз тронет -выбросим за борт. Акулам на мясо. Думаю, понял.
В дверь вошли Слава и Лёха. У Славы под глазом цвел фиолетовый синяк, а губа была распухшей. Лёха дышал тяжело, потирая сведённую судорогой ладонь.
— Блядь, -просипел Слава, плюхаясь на койку. -Наш Мить, блядь, дорогой оказался. Чуть башку тому узкоглазому не снесло. Пришлось уговаривать.
Лёха хрипло рассмеялся, но в смехе не было веселья.
— Уговаривать, блядь, гаечным ключом. Он своё очко теперь, наверное, гаечным ключомом подтирать будет. Не до траха теперь.
Они смеялись, но напряжение в каюте висело густое, тяжёлое, как мазутные пары. Они сделали это не ради меня. Они защищали свою собственность. Свою «гигиену». Свою игрушку, которую посмел тронуть чужой. Я был вещью, на которую положили маркировку «Бригада Дениса. Чужим не пользоваться».
И эта маркировка делала меня ещё более уязвимым.
Теперь весь экипаж знал две вещи:
1. Меня можно использовать.
2. За использование придётся отвечать перед тремя озлобленными русскими.
Это не останавливало желание. Это лишь загоняло его вглубь, делая опаснее. Взгляды в коридорах стали не просто похотливыми, а злыми, исподтишка. Шёпот за спиной -змеиным, полным ненависти. Мы превратились в осаждённую крепость на этом ржавом судне. И я был причиной этой осады.
Слава, как самый чуткий к подобным вещам, высказал это прямо.
— Ну, Мить, поздравляю. Теперь ты у нас не просто шлюха, а шлюха с прицепом. Из-за твоей рыжей жопы нам теперь по всему кораблю ходить, как по минному полю. Спасибо, развлекёл.
Денис молча кивал. Он чувствовал то же самое. Их «удобный» пацан стал источником проблем. И они затаили на это глухую, молчаливую обиду.
Прошло ещё несколько дней. Напряжение не спадало. Мы ждали выхода в порт. Эль-Куантара должна была стать глотком воздуха.
Но за день до прибытия подошёл Лёха. Он был трезв, что было редкостью, и его лицо выражало не похабную ухмылку, а деловую озабоченность.
— Слушай, Мить, -начал он, понизив голос. -На берегу надо будет кое-что решить. Насчёт тебя.
Меня ёкнуло внутри.
— Что решить?
— С деньгами. -Лёха посмотрел на меня прямо. -Нам выдали аванс. И тебе тоже. Ты свою тысячу зелёных получил. Так?
Я кивнул. Деньги лежали на моей карте, словно раскалённый уголь. Я боялся до них дотрагиваться.
— Так вот. На берегу ты можешь слить все эти деньги за пару дней. Или у тебя их отнимут. Ты же понимаешь, что ты
случай в троллейбусе