бушевал ещё с полчаса, пока самогон не свалил его в тяжёлый, беспокойный сон. Он лежал на койке, лицо искажено даже во сне, губы что-то беззвучно шептали. Лёха и Денис молча убрали бутылку и разошлись по углам, погружённые в свои мрачные мысли.
А я сидел и смотрел на спящего Славу. И мне было... забавно. Горько, цинично, но забавно.
Вот он, Слава, который несколько дней назад с таким же пылом трахал меня в грязном душе этого сухогруза, вкладывая в каждый толчок всю свою мужскую силу, а теперь сходит с ума от того, что его жена проделывает то же самое с другим. Тот самый Слава, который с похабным смехом объяснял мне, что я -не измена, а «гигиена», «способ спустить пар», чтобы дома быть «добрым».
Какая, блядь, разница?
Когда людская похоть, эта слепая, животная сила, подталкивает тебя к сексу с парнем в вонючей каюте -это «гигиена». А когда она же заставляет его жену тянуться к другому мужику в их собственной спальне -это уже предательство, конец света, повод сойти с ума.
Я всегда удивлялся этому лицемерию. Этой вселенской, абсолютной слепоте. Для меня не было разницы. Похоть -она и в Африке похоть. Она не спрашивает твой пол, твои моральные принципы или семейное положение. Она просто жжёт изнутри, требуя выхода. И ты либо подчиняешься, либо нет.
Да, симпатичным женщинам, наверное, легче. У них больше выбора. Но разве от этого суть меняется? Разве у кого-то вообще есть моральное право кричать об измене, когда у самого в штанах при виде первой же доступной дырки встает черти что?
Слава считал, что имеет. Он делил мир на «своих» и «чужих», на «жену» и «шлюх». Его жена нарушила договор. А он -нет. Потому что я не в счёт. Я был вещью, функцией, «ночной вазой». И в его извращённой логике это было честно.
Я смотрел на его разбитое, спящее лицо и не чувствовал ни жалости, ни злорадства. Только холодное, отстранённое удивление. Все эти взрослые, бородатые мужики с их «понятиями» и «принципами» строили из себя крепости, а на деле были хлипкими карточными домиками. Один порыв ветра, одна вспышка той самой похоти, которую они так презирали в других и так оправдывали в себе -и от их устоев не оставалось и пыли.
Они использовали меня, чтобы их хлипкие крепости не рухнули. А когда крепость его семьи начала рушиться без него, Слава оказался беспомощным. В его мире была только одна правда: его член мог быть где угодно, а её отверстие должно было ждать его дома.
Я усмехнулся про себя. Какая сложная, запутанная паутина из самообмана. И какая простая, в сущности, правда лежала в её основе: все они были рабами своего тела. И я был таким же рабом. Просто я, в отличие от них, уже перестал это стыдиться и строить из себя цитадель. Может, в этом и была моя свобода.
Эта неделя в Эль-Куантаре должна была изменить всё. Но в итоге всё изменил один вечер.
Мы ходили по палубе, уставшие и на взводе после дня в пыльном, враждебном порту. Воздух был густым и тяжёлым, пахло солью, мазутом и чужим, непонятным городом. Мы почти не разговаривали. Даже Слава притих, его ярость сменилась глухим, тлеющим отчаянием. Мы были как загнанные звери в стальной клетке, которая вдруг оказалась на чужой, незнакомой территории.
И тут этот идиллический вечер порубили лопасти.
Сначала -далёкий, нарастающий гул. Потом -резкие, порывистые потоки воздуха, сбивающие с ног. Два тёмных вертолёта, без опознавательных знаков, зависли над палубой, как хищные птицы. Из них на тросах посыпались чёрные, бесформенные фигуры.
ИСКУШЕНИЕ ЛИФТЕРА