— Мы тебя, конечно, в обиду не дадим, -продолжил Лёха, но в его тоне не было уверенности. -Но и тащить на себе лишний груз не сможем. Так что решай. Или ты с нами, на все сто. И деньги твои -это общие деньги. На еду, на жильё, на всякое... И ты наш. Полностью. Без всяких этих... -он махнул рукой, -...филиппинских костюмов.
Он сделал паузу, давая мне понять.
— Или ты свободный художник. С тысячей баксов в кармане и рыжей жопой, на которую уже положил глаз пол-экипажа. Выбирай.
Это не было предложением. Это был ультиматум, облечённый в грубую заботу. Они не хотели меня терять. Я был их вещью, их привычкой, их способом «спустить пар». Но они и не хотели за меня воевать со всем миром.
Я посмотрел на его лицо, на разбитые костяшки Дениса, на синяк под глазом у Славы. Они были моими демонами, моими тюремщиками. Но в этом стальном аду, посреди океана, они были единственным, что у меня было.
— Я с вами, -тихо сказал я.
Лёха хлопнул меня по плечу, и в его глазах мелькнуло облегчение.
— Умный малый. Значит, так. В Эль-Куантаре ни шагу от нас. Понял? Ни шагу. Мы сходим на берег, купим всё необходимое, maybe найдём баню нормальную, чтоб смыть эту ржавчину. А потом -обратно на судно. До конца рейса.
Он ушёл, оставив меня наедине с мыслями. Я снова продал свою свободу. Но на этот раз -добровольно. Потому что альтернатива была страшнее.
На следующее утро на горизонте показалась земля. Грязно-жёлтая, плоская полоска под палящим солнцем. Эль-Куантара.
Мы стояли на палубе, втроём, глядя на приближающийся берег. Денис курил, Слава щурился, вглядываясь в очертания порта. Лёха молча проверял заточку в кармане.
Они были напряжены. Я чувствовал это. Портовый город -это не стальной ящик с жёсткими правилами. Это хаос, в котором можно потерять всё. И свою собственность в том числе.
Я смотрел на этот чужой, пыльный берег и понимал, что наша тюрьма просто сменила форму. Теперь она была размером с целый город. А я по-прежнему был её самым ценным и самым уязвимым заключённым.
...Эль-Куантара.
Грязно-желтый, плоский берег наливался перед нами жаркой, ненастоящей конкретностью. Но на палубе нашей бригады стояла не тихая решимость, а сдержанная, кипящая паника. Её источником был не порт, а капитан, который за день до прибытия, харкая в рацию, бросил нам, как кость: «Готовьтесь к длинной стоянке. Разгружаем тут половину, потом – в Сингапур».
Сингапур.
Слово повисло в спертом воздухе, как ядовитый газ. Это была не просто другая страна. Это была другая планета, другая вселенная, в которую нас швыряла судьба без малейшего спроса. Капитан, блядь, обещал, что дальше Стамбула не поплывем. Обещал! А теперь мы уже в Египте, и нас несет прямиком в Азию. Все наши карты, все наши жалкие «запасные аэродромы» и «пути к отступлению» рвались, как гнилые нитки.
Но хуже всех было Славе.
Он не просто паниковал. Он медленно сходил с ума. И виной тому была его жена, Лена.
Если раньше он отмахивался от её выходок с циничной усмешкой, то теперь его будто подменили. Он почти не спал, его хищное лицо осунулось, глаза горели лихорадочным, нехорошим блеском. Он цепенел у телефона, вглядываясь в экран с таким напряжением, будто пытался силой воли прожечь в нем дыру. Потом, получив очередное сообщение, он мог резко встать и уйти, чтобы пнуть борт судна так, что металл звенел, или, запершись в каюте, долго и бешено отжиматься, пока мышцы не начинали дрожать от перенапряжения.
Моя личная жизнь ( Плохая училка снова в деле )