правда. Позорная, животная, неопровержимая правда. Моё тело больше не принадлежало мне. Оно было инструментом для их утех и источником моего собственного, извращённого наслаждения. С каждым движением мужчины внутри меня, с каждым толчком, который задевал ту самую точку, тьма перед глазами заполнялась не цветами, а сплошным, всепоглощающим белым светом наслаждения, смешанного с болью и ненавистью к себе.
Я был просто куском мяса. Тёплым, влажным, стонущим куском мяса. И в этом не было ничего, кроме ужасающей, окончательной правды. Все иллюзии сгорели. Осталась только эта голая, дрожащая, кончающая от насилия плоть. И её согласие, вырывавшееся в виде одного-единственного, позорного слова:
— Да...
В какой-то момент, сквозь туман боли, стонов и насилия, один из них -кажется, индонезиец -хрипло выкрикнул прямо в моё ухо:
— Лиза! Кричи, Лиза! Скажи, как тебе нравится!
Имя прозвучало как приговор. Оно было чужим, липким, как их руки. Но в тот момент, в том хаосе, оно стало крюком, за который можно было зацепиться. Оно давало форму тому бесформенному, стонущему существу, которым я стал.
— Лиза... -просипел я, и это было не сопротивлением, а капитуляцией. Полной и безоговорочной.
Другие подхватили. Их голоса, грубые и пьяные, выкрикивали его снова и снова, в такт их движениям.
— Да, Лизка, принимай!
— Кончай, Лиза!
Случилось то, о чём говорила бригада. В той самой вонючей каюте хостела «Транзит» они предупреждали, шутя-не-шутя: «Ты у нас как девица на выданье». Теперь это была не метафора. Это был факт. У меня было женское имя. Женская грудь. И я выполнял женскую роль -роль безотказной, общей дырки.
Когда они все насытились и ушли, в каюте повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь хрипом кондиционера. Я лежал на липком полу, всё ещё слепой, с затекшими конечностями, вся моя спина и бёдра были залиты засохшими потоками спермы. Она была везде -на моей коже, в волосах, внутри.
Повязку с глаз снял Рамон. Он стоял надо мной, смотря с тем же выражением, с каким смотрят на хорошо выполнившую работу скотину.
— Вставай, Лиза, -сказал он безразлично. -Приберись здесь.
Он бросил мне клочок грязной тряпки.
Я поднялся. Каждое движение отзывалось болью в разорванных мышцах. Я был пустым. Не было ни стыда, ни злости. Только густая, всепоглощающая апатия. Я, Лиза, наклонился и начал вытирать с линолеума сперму своих насильников. Сперму с пола, с койки, с моей собственной кожи.
Качалка II