перестают вызывать моральный дискомфорт. Другие — о садизме, который всегда жил в людях, но раньше сдерживался законами и этикой. Третьи — о коллективной травме после Чистки, которая сломала последние моральные барьеры.
Но большинство "нормальных" просто не думали об этом.
Они проходили мимо зон для ЭП в парках, не заглядывая внутрь. Ели в ресторанах, игнорируя затемнённые кабинки. Видели рекламу ветеринарных клиник — "быстрая стерилизация, доступные цены" — и листали дальше. Слышали хрип и всхлипывания из соседней квартиры, где владелец "воспитывал" своего ЭП, и включали телевизор громче.
Это стало фоном. Частью пейзажа. Так же, как заводские трубы, загрязняющие воздух, или нищие в подворотнях. Проблемы, которую все видят, но никто не решает, потому что решение потребовало бы признать масштаб чудовищности.
А признать было страшно. Потому что если ЭП — люди, если всё, что с ними делают — это рабство, пытки, массовое изнасилование — то каждый, кто молчал, кто проходил мимо, кто смеялся над шутками про "сексуальных питомцев", становился соучастником преступления против человечности.
Проще было верить, что они — другие. Что звериные гены делают их нечувствительными. Что у них нет настоящих эмоций, мыслей, страданий. Что их вой — это не боль, а просто рефлекс. Что пустота в их глазах — не результат сломленной воли, а естественное состояние неполноценного существа.
Проще было не думать.
Тихое сопротивление
Но в тени, куда не доставал свет "нормального" общества, крепло что-то другое.
Скрытые ЭП, живущие под фальшивыми именами, слышали истории. Видели, что происходит с теми, кого поймали. Чувствовали в каждой кости, в каждом нерве — там, где пел звериный инстинкт — что это может случиться с любым из них.
И страх превращался в ярость. Ярость, которую они учились прятать глубже, чем любые гены. Ярость, которая ждала. Копилась. Точила когти в темноте.
Домашние ЭП, казавшиеся сломленными, иногда шептались между собой в те редкие моменты, когда хозяева не слушали. Передавали имена. Адреса. Шифры. Кто-то запоминал — несмотря на препараты, несмотря на электрошоки, несмотря на всё. Память — это тоже был зверь. Хищный, терпеливый, готовый ждать годами своего часа.
Система казалась абсолютной. Но любая система, построенная на насилии, носит семена собственного разрушения. Потому что можно сломать волю. Можно вытравить надежду. Можно превратить человека в животное.
Но нельзя убить инстинкт выживания. Нельзя стереть генетическую память о том, каково это — быть хищником.
И рано или поздно, даже самый покорный зверь, загнанный в угол и истекающий кровью, оскаливает зубы.
Мир "нормальных" продолжал вращаться. Они думали, что победили. Что приручили. Что контролируют.
Они не знали, что их питомцы считают. Запоминают. Ждут.
И однажды — обязательно однажды — звериное эхо ответит.
Девочка плохая, девочка хорошая. Часть 2