уединились за полуразрушенной перегородкой. От компании доносились смешки, прибаутки: «Мить, недолго там!», «Покажи класс!». Но в целом не мешали. Свои же. Там, в пыльном полумраке, на каком-то брошенном столе, она… она мне сосала. Не по принуждению. Она, кажется, искренне хотела. Глаза у неё были большие, доверчивые. Она нянчилась со мной, с моим ебалом, с моими замашками деревенского принца. Любила, наверное. По-своему, по-глупому, по-школьному.
А я… я был пацан, выросший в посёлке по понятиям. Где главная доблесть «опустить» кого-то, где девушка, которая берёт в рот, это уже не девушка, а «обслуга». Где нужно сразу после этого рассказать всем, какой ты молодец, а она шлюха.
И вот я кончил ей в рот. Резко, грубо, не предупреждая. Она подавилась, глаза наполнились слезами, но она сглотнула. Не отпрянула с отвращением. Посмотрела на меня. А я уже отодвигался, застёгивая ширинку, чувствуя не благодарность, а странную, едкую пустоту. И злость. Злость на эту пустоту. На следующий день я стал всем рассказывать. В раздевалке, курилке, в общем чате. Со смаком, с похабными деталями.
Представляешь, так взяла в рот, аж давилась, хвастался я, и мои друзья-уроды ржали, поддакивали.
Ну и шлюха твоя Лиза, говорили, и я кивал, чувствуя, как внутри что-то мелкое и гаденькое расправляет крылья.
Я назвал её шлюхой. Вслух. Пустил это слово по ветру, как заразу. Хотя та девушка… она, блядь, искренне меня любила. Нянчилась. Видела во мне что-то, чего там не было. А я своей тупой, налитой пошлыми «понятиями» башкой этого просто не оценил. Не мог. Я был слишком занят постройкой своего нового, шаткого авторитета. На её репутации. На её чувствах.
Рамон щёлкнул пальцами перед моим лицом.
О чём зависла ? Спишь? Его взгляд стал пристальным. Или опять в своём дерьме копаешься?
Я покачал головой, натягивая на лицо привычную маску покорности.
Так, ерунда. Вспомнила школу.
Школу? Он фыркнул, выпуская дым. Там тебя, наверное, тоже трахали. Или ты уже тогда под мужиков прогибалась?
Я не ответил.
Она пыталась вернуть. Присылала сообщения, дежурные, робкие: «Митя, давай поговорим». Она, видимо, ещё верила, что под этой шелухой пошлости и бравады есть тот парень, с которым она сидела на крыше и болтала о будущем. А я же был крутой. Я игнорировал. Заносил её в чёрный список. Смеялся над её «соплями» с новой компанией. Думал, что победил, что выкинул проблему, как использованный презерватив. Но проблемы пришли оттуда, откуда не ждал. У неё был брат. Старший. Не просто старший. Только что вышел из тюрмы, с наколками на скулах и пустым, ледяным взглядом. Он узнал. Должно быть, она сама, в слезах, рассказала. Или кто-то из «доброжелателей» донёс. Был хмурый осенний вечер. Я возвращался со школы короткой дорогой, через гаражные кооперативы. Из-за угла гаража вылетели не просто мужики вылетела толпа. Пятеро. Все взрослые, с жилистыми руками и лицами, на которых жизнь высекла вечное недовольство. В центре её брат. Он был не самым крупным, но в его молчании была такая плотная, сконцентрированная ярость, что воздух вокруг него казался гуще.
Меня окружили. Я и тогда не отличался массой: худой, невысокий пацан в слишком большом худи. Всё моё «крутое» прошлое испарилось за секунду, оставив только липкий, детский страх.
Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Воздух вырвало наружу со свистом. Второй оплеуха, оглушающая, смачная, от которой звенело в ушах и по щеке разлилось жгучее онемение. Я согнулся, рухнул на колени на мокрый асфальт.
Извиняйся, сказал брат. Голос у него был низкий, ровный, без эмоций.
Я попытался. Сквозь рвотные позывы и страх, попытался отстоять остатки гордости, выжать из себя что-то дерзкое. Какое-то «пошёл на…».
Зачем думать о чем-то, когда ты рядом